Skip to main content

Андрей Звягинцев: «Я что-то делаю, а как это можно назвать — вам виднее»

«Давайте я сразу сниму мои «любимые» вопросы: о чем фильм, что было в ящичке, и где был отец последние 12 лет» — такими словами начал встречу со зрителями председатель жюри фестиваля-практикума «Кинопроба» режиссер Андрей Звягинцев, прошедшей 2 декабря в Екатеринбурге, сразу после специально показа его картины «Возвращение» 2003 года. Претенциозное начало не стало поводом для зрительского силентиума: вопросы выстреливали из зала с завидной частотой, а ответы затрагивали самые разные темы.

Об отце в «Возвращении»

Это тот отец, который однажды приходит к каждому и испытывает его на прочность, сподвигает его к новой жизни. Кто-то, как простодушный Андрей, чистосердечный и открытый, верит в него без условий и говорит, что если мама сказала, то это действительно мой отец. А кто-то, как Иван, задается вопросами о том, где он бы, зачем он и что он. С образа отца все началось. Ясно было уже в начале, что все закончится жертвой, только непонятно чьей. Из этой точки потянулись все лучи, и стало ясно: первый образ отца, последний образ отца, когда он в лодке, очень многие аллюзии, все эти семь дней. Некоторые думают, что отца вообще не было, что это был сон.

Реален ли остров в «Возвращении»?

На самом деле, это не остров. Вы же знаете, в кино всегда так. Я помню у Куросавы как-то спросили: «А почему у вас в фильме «Ран» именно такой общий план, ни больше, ни меньше?». Он на это ответил так: «В 5 дюймах вправо Токийский аэропорт, а в 10 дюймах слева вывеска «Coca-Cola», только поэтому». Это же кино. И острова никакого не было. Мы снимали на Ладожском озере. Точнее у нас было 4 базы: две из них были на Ладожском озере, а две другие — в Финском заливе. Так и снимали.

Быть мужчиной

Я бы сказал так, что это не являлось главным мотивом, главной целью в этой истории. Этот отец был изначально еще более брутален. Я никогда не забуду, как посмотрели фильм авторы сценария, его черновую сборку, Володя Моисеенко и Александр Новотоцкий. Они жили этим тексом, этим замыслом. И вдруг они сели в кресло и стали смотреть абсолютно чужое кино. Это, конечно, большая травма. Новотоцкий вообще не говорил ни слова. Моисеенко говорил преимущественно междометиями. Когда я обратился к Саше с тем, что так нельзя и нужно сказать хоть какое-то словечко, он сказал такую фразу: «Знаешь, последний раз я так скучал на «Сталкере» Тарковского». Прошло несколько месяцев. Весной я их снова пригласил, и они помалу стали привыкать к картине, привыкать и видеть, что это их вещь. Когда мы летели в Венецию, в аэропорту Моисеенко вдруг сказал, что ему не понравился тот момент, когда отец ловит за руку Ваню и говорит, дескать, сейчас сядешь. «Ты понимаешь, что он должен был взять его так, чтобы у него там кости хрустнули». Это я к тому, что персонаж был очень брутальный. Мужчина, действительно, самых честных правил. Настоящий молчун. Мне кажется, это все-таки немного другой отец. Конечно, он жесткий, конечно, он твердый. Он не спускает — это его метод воспитания. Но для меня это было неким внешним каркасом того главного сообщения, о котором не хочется говорить. Меня часто спрашивают: «У вас неосуществленная мечта быть брутальным мужчиной, как Костя в «Изгнании»?». Нет, так просто сложилось. Так сложились истории.

Случайностей не бывает

Первый день недели — это воскресенье, поэтому фильм и начинается именно с этого дня. Заканчивается он субботой. Мы входим в воскресенье в буквальном смысле. Но для меня черно-белые изображения — это и есть следующий круг, следующий день. В этом ряду фотографий, мне кажется, отец вовлекается, то есть воскресенье случается. Тут можно, конечно, спекулировать на этих смыслах, можно ими жонглировать сколько угодно. Тот самый момент на вышке для меня является точкой перехода. Там отец впервые говорит на другом языке, он вдруг показывает свою сущность, он впервые говорит Ваня, когда на протяжении всего фильма зовет сына только Иваном. Вообще детей звали Арчил и Давид. Но остановились на Андрее и Иване. Просто хотелось еще немножко размыть прямую параллель. И для меня в этом эпизоде происходит это падение, это перевоплощение через жертву, через собственную жертву, что и есть акт любви жертвы. Без жертвы нет творения, без жертвы не наступает новое. Это событие вовсе не случайное. Очень многие упрекают, что в данном эпизоде отец случайно срывается. Аргумент только один — в искусстве нет случайностей, они просто рядятся в одежды случайностей, но на самом деле являются закономерности, возникшими из замысла автора.

«Возвращение» и «Изгнание»

У фильмов есть общие черты, но они абсолютно разные и самостоятельные картины. Когда пришло название, когда стало ясно, что это история изгнания, то спустя несколько мгновений я вспомнил, что предыдущий фильм назывался «Возвращение», и я был очень смущен. Но избавится от этого все равно не смог, понял, что это все не имеет значения. История сама себя назвала. Мы поехали на съемку с другим названием «Голос камня». И когда уже смонтировали, я решился на этот шаг. Но никакой прямой связи с «Возвращением» нет. Случайно попал в руки сценарий Артема Мелкумяна по повести Сарояна. Потом уже постепенно все стало прорисовываться. Но я хотел, чтобы была история как с «Возвращением», где были бы неизвестные актеры. Если подходить к истории «Изгнание» с таким ключом, который можно было назвать бытовым прочтением, боюсь, эта история не выдержит испытания вопросом. Меня всегда интересовали другие смыслы.

Визуализация сценария

Мы садимся за уже готовый сценарий. Появляется ощущение ритма картины, особое настроение. Потом мы просто листаем кучу фотоальбомов, альбомов по живописи и иногда находим способ визуального решения, какого-то ключа. Об этих вещах сложно говорить. В «Изгнании» мы вышли сначала на Хоппера, на его аллегорию, и там очень многие вещи зацепили. То есть, ты просто находишь какой-то ключ. Ты схватываешь эпизод и знаешь, что он у тебя в кармане, а потом очень может быть, что он будет перерешен, но ты приходишь на площадку, точно зная, что у тебя есть уже какое-то решение.

О «Левиафане»

Мы скромно решили выбрать стратегию как можно меньше говорить об этом проекте по разным причинам. Это не суеверие или что-то в этом роде. Просто мне кажется, что не рассказывать — это правильно. Просто однажды появляется фильм. Все, что я могу сказать об этом, что это современная социальная драма, разворачивающаяся в провинциальном городке, история, охватывающая несколько человек, 10-12 персонажей. В центре внимание — одна семья, с которой происходят некоторые события. Мне очень хочется надеяться, что к финалу эта история приобретет масштаб очень большой и трагической истории. «За последние несколько лет ничего сильнее не читал» — сказал о сценарии продюсер Александр Роднянский. Вот это нас вдохновляет. Больше я пока не могу вам сказать.

Творец или исследователь?

Я рад тому, что не позиционирую себя как-то осознанно. Понятия не имею, где нахожусь. Что-то делаю, а как это можно назвать — вам виднее.

Екатерина КУСТАРЁВА,

«Новая на Урале»

novayagazeta.ru