Skip to main content

Я другой такой страны не знаю…

Заметки о недельном пребывании в китайском университете

В Сычуанском университете, что находится на юго-западе этой страны, в 8-миллионном городе Ченгду, мне довелось оказаться нынешним летом. Университет организовал летнюю школу по гуманитарным наукам, пригласив к себе двадцать зарубежных специалистов, состоявшихся в своих областях, в том числе и меня. Мой курс — о политической трансформации современной России и особенностях ее освещения в наших СМИ — оказался очень динамичным и занял лишь шесть дней. Но какие это были дни! Хотя мне и раньше доводилось бывать в Китае, но эта неделя оказалась наполненной потрясающей новизной — и в первую очередь от общения с китайскими студентами.

Поэтому мне хочется рассказать об этих студентах. Общение с ними позволяет уловить настроения современного Китая. Со стороны может показаться, что под воздействием новых технологий, внедряемых тут во всех сферах жизни, молодежь дышит совсем иначе, чем старшее поколение. Если это и так, то только отчасти. Под воздействием новаций нынешние 20-летние действительно преломляют старые традиции на новый лад. Но верно и то, что нынешняя китайская молодежь впитывает в себя генетический код минувших поколений. Оставляя чужестранца, вроде меня, в состоянии… культурного шока от увиденного.

Челом бьем, дорогой учитель!

Перед началом моего лекционного курса Фулан, студентка магистратуры, ставшая на время моего пребывания в Сычуанском университете моим ассистентом, попросила придумать контрольные задания для слушателей. Дескать, нечего им только на слух воспринимать учебный материал, пусть напишут в свободное время пару сочинений (или эссе, говоря академическим языком) на заданные темы.

...На следующий день передо мной лежала уже увесистая пачка таких работ. Все шло хорошо до тех пор, пока не обнаружилось, что два эссе похожи друг друга как две капли воды. Ага, плагиат! Об этом и не преминул сообщить Фулан. В самом деле, еще не хватало, чтобы заезжий преподаватель скрыл от внимательных китайцев факт учебного подлога.

— Эти студентки должны быть строго наказаны, — резюмировала Фулан, услышав о случившемся. — Они будут отчислены с курса или даже из университета. Я напишу докладную директору института.

— Подождите, но они, может быть, сделали это не специально, — попробовал возразить я.

— Не специально? — выразительно посмотрела на меня Фулан. — Они воспользовались случаем, что им читает курс иностранный преподаватель. Попробовали бы они заняться плагиатом с нашими профессорами! Они опозорили не только себя, не только университет, но и весь китайский народ, всю страну.

О том же самом она сообщила всему потоку перед началом очередной моей лекции.

Речь Фулан была, что называется, разящей наповал. Перечить ей в этот момент было не то, что трудно — невозможно. «Ладно, — примирительно ответил я Фулан после лекции. — Пусть девушки сами подойдут ко мне. Тогда и разберемся».

Они действительно подошли на следующий день. Их лица были зареваны.

— Дорогой учитель, — наперебой повторяли они, — не выгоняйте нас, пожалуйста. Иначе этот позор нам уже никогда не смыть с себя. Пожалуйста… Мы готовы сделать для вас все, что угодно… Все что угодно…

— А если бы я захотел, чтобы эти студентки спрыгнули с третьего этажа? — спросил потом у своего коллеги из Уральского университета — преподавателя китайского языка, сопровождавшего в Ченгду группу наших студентов и многое знающего об этой стране.

— Они бы побоялись возразить и, скорее всего, пошли бы… прыгать. Слово учителя здесь закон.

— А если бы я попросил их раздеться перед всем классом?

— Скорее всего, начали бы раздеваться. Потом бы, оставшись наедине с собой, плакали бы навзрыд. За публичный позор. Но делиться бы об этом с кем-то не стали. Здесь никогда не станут показывать, что тебе плохо.

Стало как-то совсем не по себе.

Эти студентки только что окончили первый курс и, возможно, им действительно никто толком не объяснил, как писать эти злополучные эссе. Они совсем не были похожи на каких-то закоренелых «хвостистов», так и мечтающих обмануть преподавателя. Скорее всего, случившееся произошло от их неопытности, от недомыслия. Им действительно было стыдно. Они забрасывали меня потом своими записками, прикладываемыми к очередным эссе и начинавшимися со словами: «Дорогой учитель!». В каждой строчке этих записках звучали извинения по поводу сделанного и… уничижительная лексика в свой адрес.

 Их можно было понять, этих наивных девчонок. Подорвать к себе доверие учителя — какое большее наказание себе можно придумать еще?! Даже если при этом придется пожертвовать всем, чем можно. Так было тысячу лет назад, то же самое остается и сегодня.

И все-таки, все происходящее выглядело каким-то театром абсурда — на фоне всего того, к чему привык в России. Наши студенты никогда не будет лить горючие и искренние слезы или бесконечно оправдываться перед своими преподавателями за совершенные изъяны. Скорее промолчат и молча уйдут. Здесь, в Китае, все в точности наоборот: если вас стегают публично, вы примите это наказание с готовностью. Если это делает учитель — то даже с благодарностью.

Иерархия — превыше всего

В этом обществе даже в бредовом сне невозможно представить стиль мышления и поведения, не вписывающийся в иерархические рамки. Отсутствие личной свободы — нормальное явление. Позиция педагога незыблема для студентов, независимо от того, насколько хорошо он читает лекции; старшекурсник всегда прав для студентов младших курсов — только потому, что он старше и опытнее их. А значит, его слово — тоже закон. Наблюдая каждый день за той же Фулан, специально направленной руководством Институтом политических наук для того, чтобы помогать мне во всех делах, ловил себя на мысли: она пребывала как бы в двух ипостасях. Со мной Фулан вела себя подчеркнуто предупредительно, даже подобострастно. Другое дело — со студентами, которых она контролировала. Для них Фулан была грозой, карающим мечом, доведись им совершить промах. Как сурово говорила она с ними, как резко отчитывала их!

Что за всем этим: уважение к старшим и понимание своего долга или элементарное приспособленчество, когда ты действуешь так, а не иначе, только потому, что это предписано правилами житейского поведения? Однозначно и не скажешь. За всем этим — долгая историческая традиция здешних отношений между людьми, основанная на идее сильной власти во всех своих проявлениях. Мы тоже исторически воспитаны в авторитарной системе координат, но при всем при этом менее скованны в манере общения. Но именно данная иерархичность, отводящая каждому китайцу свое место в системе межличностных отношений, и позволяет удерживать эту страну от серьезных социальных потрясений.

— Вы хотели бы, чтобы мы стали другими, более похожими на европейцев? — переспросил меня один из моих коллег, работающих в Сычуанском университете, после того, как поделился с ними своими ощущениями.

Нет, не хочу. Пусть в мире расцветают все цвета радуги, пусть он остается многоцветным, со множеством национальных традиций и обычаев. К чему приводит «одноцветье», мы видим на примере тех стран, которых сегодня пытаются насильственно подогнать под «универсальные демократические ценности». На смену мирной обстановки в этих странах почему-то непременно приходит обстановка военная, а человеческая жизнь в результате перестает стоить и ломаный грош. Не дай бог, если социально-политические катаклизмы начнут захлестывать Китай. Потому что с учетом масштабов его территории и населения любая конфликтность здесь рискует привести к мировому коллапсу.

Так что пусть Китай остается Китаем. Независимо от того, нравится ли нам эта жизнь, принимаем мы ее или нет. Но при этом, думается, нам так до конца и никогда не понять психологию этих людей. Как говаривал в небезызвестном фильме товарищ Сухов: «Восток — дело тонкое».

Чтобы не прослыть белой вороной…

На наших лекциях разговор заходил о многих непростых понятиях. Таких, например, как свобода прессы, журналистская позиция, профессиональная ответственность. Я рассказывал о том, какие проблемы существуют вокруг них в России. Рассказывал и постоянно видел… отсутствующие лица большинства сидящих напротив меня студентов. Не то, чтобы эти студенты не слушали. Как раз наоборот, они чуть ли не внимали каждому слову, но — как-то отрешенно. Далеко не сразу стало ясно, что многие из присутствующих плоховато понимают смысл озвученных терминов.

— А что такое гражданское общество? — переспросили меня на одной из лекций.

Китайские студенты вообще-то редко задают вопросы. Это попросту не принято — ни в средней школе, ни в университете. Такова традиция, прививаемая людям этой страны с детства. Выскочек (а задающие вопросы воспринимаются именно так) не любят. Получается, что без сторонней помощи ты не в состоянии дойти до истины, что само по себе очень плохо. Кроме того, спрашивать вслух во время занятий — значит, нарушить негласную субординацию между людьми, заниматься выпендрежем. Кому же здесь, в стране, где тысячи табу, захочется прослыть белой вороной…

Впрочем, даже зная об этом, читать лекции было не всегда уютно. В России я постоянно стремлюсь к диалогу со студентами, считая его важной частью образовательного процесса. А в Китае, сколько не призывай студентов к взаимному общению — толку мало. На третий день я чуть ли не рявкнул на них: дескать, сколько же можно «сидеть сиднем»?! В итоге несколько человек все же «очнулось».

— Так что такое гражданское общество? — повторил свой вопрос один из студентов.

Я объяснил коротко: это способность людей к самоорганизации, которая заставляет государство сопоставлять свои действия с интересами рядовых граждан. Люди тем самым получают возможность отстаивать свои права, настаивать на принятии того или иного чиновничьего решения.

— А зачем все это нужно? — послышалось в ответ. — Есть же само государство, которое решает, что хорошо для людей, а что не очень. У нас так было всегда.

В Китае никогда не было гражданского общества. И потому его население, в отличие от населения Европы и Северной Америки, никогда не могло толком заявить о своих правах. Гражданского общества здесь нет и по сей день, как нет и независимой от государства общественно-политической прессы, многопартийности и других атрибутов формальной демократии. Здешние студенты в большинстве своем не были за границей и поэтому никогда не видели сами протестных настроений по поводу принятия тамошней властью того или иного непопулярного решения. Не знаю, показывают ли эти сюжеты по местному телевидению. Вряд ли. Мало ли о чем можно задуматься, посмотрев, как отстаивают свои права люди в других странах… Цензура в СМИ — не метафора, а самая что ни на есть реальность. Стоит ли удивляться, что многие студенты в принципе не понимают смысла этого словосочетания — гражданское общество. А многие его даже не слышали, поскольку школьные и вузовские учебники строго фильтруют такого рода информацию. Нет явления — стало быть, и писать о нем необязательно.

Плохо, скажете вы. Мне тоже так казалось — ровно до того момента, пока не поговорил в свое время с коллегой из пекинского университета. Дело, помнится, было на научной конференции. Среди китайских преподавателей немало начитанных, думающих людей. А если прибавить к этому очень предупредительную манеру общения... Так что обсуждать что-то с китайскими исследователями — удовольствие. Помнится, во время моей беседы с одним из них о современной обстановке в Китае, все удивлялся вслух: ну как же так, здесь до сих пор нет свободы слова и печати, нет плюрализма, здесь не обсуждают вслух по-настоящему серьезные проблемы политической жизни.

«Во-первых, мы обсуждаем все это — в научных журналах и на конференциях, — мягко поправил меня мой собеседник. — А во-вторых… Мы считаем, что выносить спорные вопросы на широкую аудиторию небезопасно. В Китае четверть населения неграмотно. Представляете, что может случиться, если в один момент выплеснуть на этих людей идеи плюрализма, гласности. Мы же в одно мгновение разрушим то, что создавалось тысячелетиями, — китайскую нацию с едиными ценностями, культурными традициями. Вы что, забыли, к чему привела у вас горбачевская гласность, когда на людей обрушилась новая непривычная для них информация? Разве не с этого момента ваша страна пошла вразнос?

Можно по-разному относиться к подобным высказываниям, но нельзя не признать: когда «острая» информация начинает оседать в неподготовленных к ней головах, последствия могут быть нешуточными. Так, к слову, случилось с Россией в октябре 17-го года. Большевистские идеи были очень притягательны, и потому стремительно просочились в наше общество. По сей день расхлебываем эту «кашу» …

Наш исторический опыт, похоже, кое-чему научил китайских интеллектуалов и политиков. Во всяком случае, они пытаются выстроить для себя тот самый оптимальный алгоритм национального поведения и развития, который бы помог стране добиться успеха в условиях существования поистине кричащих о себе бедности и неграмотности. Действуют осторожно, боясь перешагнуть черту, за которой страна окажется уже неуправляемой. Как гласит китайская мудрость: «Не стерпишь малого — расстроишь большие замыслы».

Может быть, поэтому китайские студенты никогда не спорят, не высказываются опрометчиво и много слушают.

О марксистах и полумарксистах

Не берусь утверждать, сколь эффективной окажется в будущем эта политика публичного сглаживания острых углов. Знаю лишь, что сегодня в сознании молодых китайцев покоится безмерное число стереотипов. В эссе, которые сдавали мне сычуанские студенты, довелось неоднократно читать о том, что вот Мао Цзедун, например, как основатель нового Китая, был и остается «настоящим марксистом», а вот Ленин — лишь «полумарксистом».

 — Почему «полу»? — любопытствовал я.

Сколько-либо внятного ответа добиться не удалось. Понятно, почему: так здесь опять же учат в школах. Мао Цзедун для большинства студентов по-прежнему остается великим политиком, объединившим страну и создавшим все условия для ее устремления в «светлое завтра». И это притом, что им хорошо известно: в годы «большого скачка» и культурной революции, инициированных Мао, были уничтожены миллионы людей. Об этом тоже пишут в школьных учебниках. Как соединить вместе «великость» лидера и его личную ответственность за террор против своего же народа, для меня остается загадкой. А вот для китайцев, в том числе и молодых, этой проблемы, похоже, не существует. Мао разбил своих врагов, заложил основы, как здесь пишут, современного Китая. И он, в отличие от Ленина, не менял своей тактики революционных действий. Словом, какие еще нужны доказательства, что первый — марксист, а второй не очень…

Признаться, меня потрясла беседа по этому поводу с одним из студентов, назвавшего Мао «гениальным человеком». «Значит, десятки миллионов загубленных в эти годы судеб не в счет?», — спросил я его. Тот помолчал секунду-другую. «Но общая численность китайцев больше миллиарда. Так что погибших на этом фоне совсем немного — лишь несколько процентов».

Продолжать было бессмысленно: мы воспринимали мир с диаметрально разных позиций.

Мне кажется сегодня, что в этом и есть принципиальное отличие Китая от европейской цивилизации. На Востоке предпочитают не мерить жизнь ценностью одной-единственной личности, здесь куда как больше важен интерес больших социальных групп. Нельзя сказать, что в просвещенной Европе никогда не было схожих настроений. Были и еще какие! Но Европа в XXI веке худо ли бедно, но выработала свод правил, гарантирующих личные свободы. Восток же остается более приверженным своей исторической традиции с его тезисом «коллектив всегда прав».

А значит, отдельно взятый индивид здесь не имеет особого значения.

Хорошо или нет так жить? Еще несколько лет назад ответил бы для себя однозначно: конечно, нет. Что ж хорошего, если человек, по существу, подавлен, если вынужден постоянно действовать с оглядкой «наверх»? Сегодня я уже не столь категоричен.

Китайцы, в отличие от нас, ощущают куда большее «чувство локтя», чем мы, и это делает их жизнь менее разобщенной, наполненной общинным смыслом. Здесь меньшее, по сравнению с нами, социальное расслоение, не так бросается в глаза разница между богатыми и бедными. И цены тут не так «берут за горло», как в России. Отчасти по причине значительно более развитого рынка и отчасти по причине госконтроля за стоимостью первостепенных товаров и услуг. Так что еще большой вопрос, ощущают ли сами китайцы подавляющий контроль со стороны государства. Во-первых, подавляющему большинству из них не с чем сравнивать, а во-вторых, этот контроль порождает социальные гарантии. При этом китайцы могут не без оснований утверждать, что государство защищает их и от экономического кризиса (чего не скажешь о современной Европе). Пока «старый мир» доказывает Китаю, что тот не толерантен к личности, «Поднебесная» увеличивает ежегодный ВВП на шесть-семь процентов в год.

В сознании современной китайской молодежи нельзя не уловить гордости за свою страну. Можем ли мы в России похвалиться тем же самым?

Так что мои рассуждения о ценности отдельно взятой личности, боюсь, остались для большинства моих слушателей чем-то несуразным, далеким от их повседневной жизни. Разные мы очень…

Дмитрий Стровский, профессор департамента «Факультет журналистики» УрФУ

Вместо послесловия

И все же. Среди моих китайских слушателей находились те, которые после занятий подходили ко мне и обсуждали один на один волнующие их вопросы. Оказалось, что даже в такой стране, как Китай, нет-нет да и встретишь людей, которых волнуют вопросы свободы личности, прессы, общества. Их были единицы, этих студентов, и вели они разговор очень осторожно, тихим голосом, словно боясь моих упреков по поводу их «недостойного» поведения. Но все-таки они были — те, кто пытался сопоставить российскую ситуацию в политике и СМИ с китайской реальностью. И через призму этого — задуматься еще раз о своей стране и чуть-чуть иначе посмотреть на себя самих. Так мне показалось, во всяком случае. И в этом для меня — главный результат этой недели, прожитой на китайской земле.

novayagazeta.ru