Skip to main content

Мое открытие Америки

или О том, как я сопровождал 600 студентов этой страны в путешествии по двум морям

 …А так проходили некоторые мои семинары на корабле.
Рассказывая об эволюции российской политической жизни, я время от времени садился за рояль. Исполняя дореволюционные романсы и советские песни, стремился показать ту трансформацию, которую испытала отечественная культура за эти годы. Такая форма обучения отлично работала, поскольку американские студенты получали возможность эмоционально «заразиться» духовной аурой нашего общества. И были очень благодарны за такие семинары. Именно после них мы со студентами стали лучше понимать друг друга.

 

…Бьются волны о борт корабля

Мы плывем на 7-палубном красавце-корабле со звучным именем «Эксплорер» («Исследователь» в переводе с английского) из британского города Саутгемптона до нашего Петербурга. Мне сходить на берег как раз в «северной столице», а студенты поплывут дальше, вокруг Европы, огибая Африку, пока, наконец, не обойдут по морям-океанам полземли. Они не просто путешествуют, но каждый день посещают лекционные курсы и семинары — подобно тому, как они делают это в своих университетах. Разница состоит только в том, что за учебными аудиториями — морская корма и вода. Одна большая вода.

Эта образовательная программа так и называется «Семестр на море». Ровно полвека назад ее внедрил Университет Вирджинии. С тех пор участниками программы становились студенты самых различных американских вузов — при условии, что они хорошо учатся и имеют возможность оплатить затраты на свой четырехмесячный вояж. В этот раз пассажирами корабля стали около 600 человек. Чтобы поехать в такое путешествие, многие воспользовались грантами, кое-кто прибегнул к семейным сбережениям. И все это, чтобы увидеть мир, познавая его через те страны, в которые заходит наш корабль.

Об истории, культуре, экономике этих стран студентам рассказывают американские преподаватели. Меня же пригласили специально на первые несколько дней плавания — пока корабль движется до Петербурга, чтобы перед тем, как вступить на питерскую землю, студенты получили представления о России от носителя ее культуры.

Я — первый российский преподаватель на этом корабле за всю 50-летнюю историю данного проекта. Здесь не будет представителей Германии и Голландии, Морокко и Ганы и других стран, через которые пройдет путь корабль. Мне кажется, для России сделано исключение не в последнюю очередь по причине «загадочности» русской души. Для нас это не более чем словесный штамп, а вот американцы — и молодые, и не очень — по-прежнему остаются… ну как бы это сказать… романтиками (вопреки расхожей мысли об их исключительной прагматичности), считая, что в таких суровых условиях, как у нас, могут жить только крепкие телом и сильные духом люди.

— Вы часто охотитесь на медведей? — этот вопрос мне задали как-то на полном серьезе студентки в перерыве между занятиями.

— Конечно, — не моргнув глазом, ответил я. — Вот только на днях завалил двоих.

Похоже, эти юные американки действительно поверили мне и поэтому с большим пиететом посмотрели в мою сторону. Историк из поистине загадочной для них страны, способный к тому же одержать верх над медведем, — разве эти добродетели не заслуживают того, чтобы мне оказаться в числе образцовых корабельных преподавателей?

До чего же просто поразить воображение юных созданий!

Так или иначе, но я здесь. И в моем учебном расписании значится полтора десятка семинаров. Это и приятно, и очень ответственно.

Сегодня, спустя несколько недель после моего морского вояжа, мне хочется сделать к нему небольшое послесловие. Потому что дни, проведенные на корабле, позволили искоренить в себе кое-какие стереотипы в отношении американцев. Когда сталкиваешься с чем-то напрямую, а не только познаешь это из книжек и газет, оказывается, что мир куда как разнообразнее.

Так что эта поездка стала для меня маленьким открытием Америки. Пусть даже на очень ограниченном пространстве.

 

О Задорнове, Жириновском и не только

Россия и Америка… Еще до того, как вступить на корабль, мысленно задавался простеньким вопросом: а что мы вообще знаем друг о друге? Имею в виду не тех, кто специально изучал историческую и художественную литературу, касающуюся наших стран, а «простых людей» с интересами, далекими от этих вопросов. Да, наши сограждане вспомнят (если не окончательно выветрилось из памяти содержание школьного учебника истории) о войне за независимость в США, об отмене рабства, кто-то наверняка назовет имена Генри Форда, президента Кеннеди, еще пару-тройку известных личностей, включая Элвиса Пресли и Мерелин Монро. Ну, в общем-то, и все. Американцы, в свою очередь, упомянут события 1917 года, Ленина, Сталина и Горбачева, а потом с удовольствием поговорят о великой русской литературе в лице Толстого, Достоевского и Чехова. Особо продвинутые вспомнят о театральной системе Станиславского, благо она наложила отпечаток на эволюцию американского театра. Но через несколько минут «запас прочности» и здесь будет исчерпан.

Хорошо все это или плохо? По-моему, естественное развитие ситуации, когда в истории и культуре стран, находящихся на огромном расстоянии друг от друга, люди ориентируются поверхностно.

Это, что называется, по поводу прошлого. А каковы обоюдные представления относительно современной жизни? По-моему, еще хуже. Нет, что касается событий и имен, то информированность, пожалуй, даже возросла — главным образом потому, что американская и российская темы не сходят с информационного пространства обеих стран. Но это восприятие так политизировано! Наши СМИ хлебом не корми, но дай поговорить о «циничности» американских политиков и, конечно же, самого президента Обамы, о тех «псевдодемократических ценностях», которые навязывает эта страна всему остальному миру. Американские же СМИ изо дня в день рассказывают о нашем президенте как «душителе демократии», поднимают на щит Навального и других оппозиционеров, защищающего эту самую демократию (еще бы кто-то объяснил мне, что это за штука такая — демократия применительно к современному миру). Еще американские СМИ будоражат воображение своей аудитории по поводу поголовного пьянства среди российского населения, упертости России в отношении однополых браков и т.д. Словом, подавляющее число материалов — это разговор о том, что у нас «все плохо» и что все мы «отсталые» и «дремучие».

А что в сухом остатке? Да то, что мы удивительно плохо знаем друг друга и, как следствие, продолжаем клеить друг на друга всевозможные ярлыки.

А что мы, россияне, можем сказать о мыслях и чувствах обычных американцев — тех, кто не творит «большую политику», а живет где-нибудь в Огайо или Колорадо? Ну, конечно, тотчас же вспоминаются монологи Михаила Задорнова о «тупых» американцах. И тут же камера высвечивает просто-таки заливающиеся от смеха лица наших людей, присутствующих на его концерте. Эта логика проста как три рубля: если американцы тупые, то мы на их фоне непременно умны. А как может быть иначе…

Это и отвратно более всего. Как отвратно слышать и лидера ЛДПР Жириновского, кричащего с госдумовской трибуны о «жадности» американцев. Потому что когда повседневная политика (а Задорнов и Жириновский если не проводят ее, то уж точно нагнетают политические настроения в стране) строится с сознанием превосходства одной стороны над своим партнером, то она никогда не станет по-настоящему умной и перспективной.

У меня стойкое ощущение, что последние годы затрудняют эту возможность все больше и больше. Потому что пошлый юмор уже давно перешел в пошлое состояние российской внешней политики, при которой соломина в чужом глазу замечается быстрее, чем бревно в своем.

…На корабле были американцы, которые никак не вписывались в стереотипы, транслируемые у нас в отношении американцев денно и нощно. Вопреки всем «смехуечкам» М. Задорнова, пытающегося вселить отвращение к Америке и американцам, с этими людьми почему-то хотелось общаться. И со студентами, которые, несмотря на свой юный возраст, были в большинстве своем начитанными и рассудительными ребятами, и с их преподавателями, на которых наложила зримый отпечаток «холодная война» между нашими странами. Советская история в какой-то мере стала частью их семейных историй. У кого-то из моих американских коллег отец служил в армии, которую в те годы держали в боевой готовности, боясь атаки со стороны СССР; другие вспоминали, как когда-то, в юности, хотели овладеть русским языком, чтобы читать в подлиннике русскую литературу. «Почему? — переспросил меня седовласый профессор Джон. — Да потому что мы симпатизировали вашему обществу. В моей семье говорили, что в СССР нет безработицы, что медицинская помощь предоставляется бесплатно». И это, между прочим, несмотря на мощную антисоветскую пропаганду, которая в Америке не прекращалась все годы «холодной войны».

Реальная-то жизнь, как водится, намного богаче «голой» политики.

Каких только историй мне не довелось наслушаться во время моего непродолжительного плавания. Они были удивительно искренними эти небольшие монологи, позволявшие лучше понять характеры и судьбы моих собеседников и разрушавшие в моем сознании однотипное восприятие людей, живущих по ту сторону океана. Мне эти истории в какой-то мере напомнили собственные ощущения советских лет. Америка в годы «холодной войны» пугала и манила одновременно. И во мне, тогдашнем школьнике, подспудно сидела одна мысль: все-таки как хорошо, что мы живем в лучшей стране мира под названием Советский Союз.

Вот и говори после этого, что между нами и американцами ничего общего. Есть! Прежде всего, в том, как мы воспринимали друг друга.

Вы скажете, что отдельные рассказы — это еще не повод для обобщающих выводов. Пожалуй. Просто это маленькие картинки с натуры, в какой-то мере разбивали заскорузлость давнишнего, но оставшегося в памяти восприятия.

Пусть это случилось поздновато. Но это все же лучше, чем никогда.

 

Непонятый Мармеладов

— Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…

Откровенно говоря, поначалу не знал, с чего именно начать свою первую встречу с этими американскими студентами. Первое, что пришло на ум в этот момент — стихотворные строчки Федора Тютчева. Их и процитировал на английском — в качестве затравки к нашей теме — об исторических традициях России. В глазах многих присутствующих мгновенно появляется живой огонек, символизирующий интерес к сказанному. Отлично, значит, есть надежда на продуктивный разговор.

Их двадцать человек, этих студентов, сидящих напротив. Все они на данном этапе живо интересуются Россией, через пару дней ожидая первой встречи с нашей страной. И моя задача как преподавателя — помочь этим ребятам лучше понять ее прошлое и настоящее.

— Умом Россию не понять...

Не прошло и секунды, как вверх взметнулась рука Билли, одного из студентов.

 — А каким местом можно понять вашу страну?

Билли не только начитан и любознателен, у него отменное чувство юмора. С ним точно не соскучишься. Присутствующие студенты смехом отвечают на его реплику.

— А я слышала, что у русских большую роль всегда играла человеческая душа. — Это уже, не дожидаясь приглашения, вступает в разговор Сьюзан. — Поэтому вы всегда размышляете над вопросом «что делать?»

 — Еще и над тем, кто виноват, — отвечаю я. — А откуда вы знаете про «что делать»?

— Из Достоевского. Я читала его «Преступление и наказание». Только не очень помню, как звали героя этой книги, который искал смысл жизни. Маар-ме-ла-доф, да?

Сьюзан выразительно произносит каждый слог, старательно растягивая губы, словно боясь ошибиться. Потом вопросительно смотрит на меня: «Так?»

Браво! Мы еще не доехали до Петербурга, и Сьюзан только мечтает походить по дворикам-колодцам этого города, о которых она тоже читала у Достоевского. Но ведь запомнила имя Мармеладова — того самого, который в сердцах произносит в романе бессмертную фразу: «А знаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда идти больше некуда?». Она недолюбливает Раскольникова, укокошившего топором двух старушек (вопреки нашему расхожему стереотипу, что на Западе любят сильных героев), а вот Мармеладова ей жалко. Хотя Съюзан искренне не понимает, почему он, бедствуя, не стремился что-то заработать и глушил водкой свою вечную тоску. «Что значит «бедность не порок»? — цитирует она слова Мармеладова уже после окончания нашего семинара.

Я отвечаю Сьюзан что-то о своеобразии российского менталитета и о безнадеге, который испокон веку охватывал сознание многих наших людей. Сьюзан, похоже, действительно трудно поверить, что Мармеладовы в большом числе живы у нас и по сей день. «Они что, по-прежнему много пьют? — недоуменно спрашивает она. — Но если человек пьет, то как же он может стать успешным?»

— Но в России далеко не все хотят быть успешными.

— Не хотят? — глаза Сьюзан округляются от удивления. — А что может быть важнее?

…И как мне объяснить этой девушке-студентке из Калифорнии, что во многих местах России условия жизни и мироощущение людей не сильно изменились со времени Федора Михайловича, что успех как таковой для многих наших соотечественников по-прежнему не адекватен смыслу жизни.

И все-таки я мысленно аплодирую Съюзан. Будучи во всех смыслах далекой от нашей страны, она искренне стремится понять ее: задает вопросы, внимательно слушает и, похоже, сопереживает всему услышанному.

И Билли сопереживает. Пусть не так эмоционально, как Съюзан, но видно, что мои объяснения и по поводу исторической судьбы России не дают ему покоя. И он тоже готов задавать вопросы. Причем не только на лекции, но и потом в столовой, когда подсаживается рядом, и мы снова обсуждаем с ним, почему Россия так и не заболела по-настоящему либерализмом и пошла в 17-м году за большевиками.

— Массовый психоз, — резюмирует он. — Одного не пойму: почему в такой большой стране, как Россия, не нашлось никого, кто бы помешал Ленину захватить власть?

Как ответить на этот вопрос…

Можно любить или не любить современные Штаты, но такие парни и девчонки, как Сьюзан, Билли и еще добрый десяток американских студентов, с которыми мне довелось пообщаться в дни путешествия, не могут оставить равнодушными. Им всего по двадцать лет, но у них есть те качества характера, которые мне по душе: открытость и искренний интерес к новой, неизведанной до сих пор реальности, отсутствие желания «надувать щеки». И все это вдребезги разбивает досужие представления о том, что американцы снобы и совершенно не интересуются никем, кроме себя, что проблемы зарубежного мира им по барабану.

Нет, не по барабану, могу утверждать с уверенностью, вспоминая наши корабельные встречи. И не только их.

…Почти десять лет назад мне довелось побывать в американском университете штата Северная Каролина на семинаре по российской истории. Обсуждалась культурная жизнь нашей страны начала XX века. Этот вуз хотя и добротный, но все же не элитный, вроде Гарварда или Колумбийского университета, да и студенты, сидевшие тут же, были не из привилегированных семей и не обучались в частных пансионах. Но у них был явно выраженный интерес к теме разговора. С какой энергией они обсуждали поднимаемые вопросы! И это притом (повторюсь), что речь-то шла о стране, где они никогда не бывали. И это притом, что история России вовсе не была для них основным предметом. А уж когда один из студентов для доказательства какого-то тезиса сослался на переписку Ахматовой и Пастернака…

Это тоже не очень типичный случай. Университетская молодежь в Америке разная, и далеко не всех людей студенческого возраста я бы отнес к числу интеллектуально одаренных. Но если честно, американские студенты и тогда, и сейчас на корабле многим удивили меня — и активным стремлением познать незнакомую для них действительность, и желанием постоянно размышлять над происходящим, не стесняясь при этом своего незнания. Они, между прочим, первыми готовы были вслух признать личное несовершенство, без боязни досужих разговоров на эту тему. Отличное качество характера!

Наверное, многое идет от характера американской нации — чрезвычайно активной в своих начинаниях и устремлениях. В повседневной жизни это выражается в желании постоянно вспахивать свою «грядку», без оглядки на авторитеты и условности. Что же касается студентов, то они, как мне кажется, интуитивно понимают: незаданные сегодня вопросы могут завтра обернуться потерей личной конкурентоспособности по сравнению с теми, кто тебя окружает. И потому, в соответствии с этой логикой, «среднему» американцу не сильно важно, что о нем подумают окружающие. Куда более весомым является то, что он думает о себе сам, как позиционирует себя в обществе. Нет глупых вопросов, глупо их не задать вовремя — именно так считают и Билли, и Сьюзан, и их преподаватели. А что об этом подумают окружающие — это их личное дело.

И может быть, именно поэтому мне было интересно общаться с этими людьми. В отличие от китайских студентов, которых имел возможность наблюдать во время своего пребывания в одном из тамошних университетов, молодые американцы без подобострастия относятся к иностранцам. Но при этом, в отличие от тех же китайцев, очень ровны в общении. Не стыдятся признаться в том, что чего-то не знают, напрямую ответят, что им по душе, а что не очень, без обиняков выразят свои эмоции.

Все это делает как профессиональные, так и житейские разговоры с ними открытыми. Открытыми еще и потому, что американцы, независимо от возраста, еще и внимательны к другим людям. Как тщательно планировала мою учебную нагрузку директор программы Кэти, стараясь учесть мои пожелания и беспрестанно спрашивая, все ли у меня в порядке, как по-матерински опекала меня Сью, чем-то похожая и внешне, и своими манерами на наших заботливых Марьиван из российской глубинки. Все это было очень трогательно!

Америка, конечно, разная, и на корабле была образованная ее часть — внимательно слушающая, начитанная, думающая. Не знаю, все ли оказалось бы столь интересно и душевно, попади я куда-нибудь на юг Техаса и обсуждай там те же самые вопросы. Но сегодня при упоминании об Америке я сразу же вспоминаю именно тех, кто был на нашем белоснежном «Эксплорере». Хотя мы были знакомы лишь шесть дней. Бывает и так.

 

P.S.

Еще будучи на корабле, все время задавался одним и тем же вопросом: почему быстро находя общий язык с американцами на житейском уровне, мы по-разному смотрим на окружающий мир, когда дело доходит до большой политики? Разнятся глобальные интересы наших стран? Возможно. Неодинаково понимаются морально-этические ценности? И это тоже. Мы прошли слишком разный путь исторического развития, и это наложило ощутимый отпечаток на многие проявления повседневной жизни.

Не забыть бы нам всем только, что мир слишком хрупок, чтобы испытывать его на прочность своими политическими амбициями.

Мне кажется, что те, с кем я плыл по двум морям, от Саутгемптона до Петербурга, это понимают.

Дмитрий Стровский,
профессор департамента «Факультет журналистики»
Уральского федерального университета

novayagazeta.ru