Skip to main content

«Если бы не 37-й год, история России сложилась бы иначе»

Сегодня в рамках Дня памяти жертв политических репрессий «Новая газета на Урале» открывает рубрику «Урал. ГУЛАГ».

Мы начинаем ее с публикации материала из трехтомника журналиста Натальи Паэгле «За колючей проволокой Урала», который был удостоен ряда общественных и литературных премий, в том числе, всероссийского конкурса Федерального комитета по печати и массовым коммуникациям «Малая Родина» и Всероссийской литературной премии им. П.П.Бажова.

Трехтомник вышел небольшим тиражом, последняя книга в 2010 году, но, как говорит сам автор, к ней до сих пор обращаются люди с просьбой приобрести все три тома.

«Начиная тему политических репрессий, записывая воспоминания людей, пострадавших от этого страшного маховика системы, я даже не предполагала, что эта проблема найдет такой отклик общественности. После этой работы у меня вышло еще несколько книг, по другим темам, но, к сожалению или, к счастью, меня больше знают как автора «За колючей проволокой», — говорит сегодня автор.

Предлагаемые сегодня читателю отрывки из воспоминаний Анатолия Павловича Анфалова, узника Ивдельлага и Богословлага, арестованного в 1937 году студентом астрономического факультета Томского государственного университета, и послужили толчком к изданию первой книги «За колючей проволокой Урала». Воспоминания им тщательно скрывались, даже от собственных детей. Он оберегал близких, так как никогда не был уверен в том, что 37-й год в России не повторится. И Наталье Паэгле он рассказал о своих тетрадях первой, незадолго до своей смерти в 2000-м году в Краснотурьинске. «Если посчитаете нужным, опубликуйте после моей смерти. Может быть, люди и должны об этом знать и помнить. Лучше бы все забыть. Стереть из памяти… Если бы не 37-й год».

«Исповедальные дневники А.П.Анфалова должны быть изданы отдельно, в подарочном варианте, чтобы положить на любой номенклатурный стол в память и в назидание о минувшем человеконенавистническом веке, хвост которого перетащили и в ХХI век»
Олег Лузянинов

Лагпункт Шипичный. Северный Урал

…Вспоминаю еще одну интересную личность. К нам из Ивделя выслали некоего «Моско-Московца». Он был эстрадный гипнотизер-иллюзионист. Рассказывал, что гастролировал даже по Европе, показывал заграничные афиши с крупными надписями «Mosko-Moskovetz», которые хранил у себя в чемоданчике и возил с собой. Он говорил, что из Ивделя его сослали к нам на Шипичный за то, что он, выступая там на концерте лагерной самодеятельности, пригласил на сцену жену какого-то высокого лагерного начальника и заставил ее на сцене… раздеться догола. Его спрашивали: «А как же ты в лагерь попал? Неужели не мог загипнотизировать следователя?» Он умолкал.

К этому времени к кухне уже пристроили большую столовую со сценой в торце. Его назначили заведующим столовой и поставили задачу приучить всех кушать в столовой, а не носить миски и котелки в барак. И я своими глазами видел такую сцену. Кто-то из работяг, получив баланду и кашу в двух мисках, понес их, прижимая к груди, в барак. В это время подходит к нему Московец и говорит: «Вернись! Иди, кушай в столовой». Тот в ответ посылает его подальше и продолжает идти. Тогда Московец подошел к нему, взял его двумя руками за запястья и сказал: «Ну, иди!». Бедолага пошел к бараку и, чтобы открыть дверь, хотел поставить миски на землю. Нагнулся, поставил, а пальцы не может разжать. Мыкался он мыкался, согнувшись, и в конце концов встал, поднял руки с мисками вверх и изо всей силы тряхнул их вниз. Миски со всем оставшимся содержимым вырвались из рук, и он забежал в барак. Долго хохотала собравшаяся вокруг толпа. С тех пор все стали кушать в столовой.

Чтобы закончить про Московца, расскажу еще один его «номер». На вечере самодеятельности он вызывал на сцену какого-нибудь из начальства и просил его снять наручные часы. Тут же бросал их на пол и начинал топтать ногами. Весь зал ахал. Он спокойно спускался со сцены в зал и вытаскивал эти часы у кого-нибудь из кармана. Не знаю, как сложилась его дальнейшая судьба. На меня он тогда произвел большое впечатление.

***

…В конце лета я снова заболел и оказался в больнице. К тому времени уже была построена больница, отдельный одноэтажный барак на двадцать мест. И был настоящий врач — Нина Евсеевна Рубинчик. У меня она признала плеврит и уложила на койку. Почему-то она проявила ко мне большое внимание, заботливость, часто подсаживалась ко мне на койку, выслушивала, расспрашивала о моей жизни, рассказывала о себе. Оказалось, что она была женой видного инженера-судостроителя из Ленинграда. Еще в 1925 году они жили какое-то время в Италии, где ее муж был представителем от СССР по приемке судов, строящихся для СССР в Италии. А в 1937 году его арестовали. В том же году забрали и ее, и она отбывала срок в Карагандинских лагерях, как ЧСИР (член семьи изменника Родины), была в 1937-м году и такая статья. Там как-то собрали всех женщин-врачей и отправили по лагерям в качестве медицинских работников. Так оказалась Нина Евсеевна у нас в Шипичном. У нее была дочь одного возраста со мной. С момента своего ареста женщина ничего не знала о судьбе ни мужа, ни дочери, которую она оставила одну в Ленинграде. Особенно она переживала за дочь. Этим я и объясняю ее внимание ко мне. Видимо, в мыслях она думала, что дочь ее может находиться в таком же положении. Нина Евсеевна объясняла мне, что сухой плеврит, если его не долечить, может перейти в мокрый, а потом в гнойный. А лекарств нет. Она продержала меня в больнице больше месяца. Спасибо вам, Нина Евсеевна, за вашу заботу. Никогда вас не забуду.

***

Через топчан от меня лежал украинец лет сорока. У него был рак. От невыносимых болей он день и ночь кричал, стонал и приговаривал: «О, диточкы мои, о голублятки!» Это был какой-то кошмар. Ни днем, ни ночью никто в палате не мог уснуть. Никаких болеутоляющих лекарств, конечно, не имелось. Было страшно смотреть на его мучения. Более страшных больных и такой смерти я больше никогда не видел. И когда он умолк, у всех больных наступило чувство облегчения. Начались разговоры, рассказы, шутки. С тех пор рак в моем представлении стал самой жуткой болезнью.

Напротив меня лежал высокий, красивый седой мужчина. Вернее, он не лежал, а полусидел, опираясь спиной на стенку. У него была астма, он все время задыхался и лежать не мог. Он мне рассказал, что он из Калуги, работал шофером на междугородном автобусе Калуга-Москва. У него в Калуге осталась жена Варвара. Фамилия у него была Джус. Он все просил меня: «Ты молодой, скоро выйдешь. Сообщи моей жене Варваре обо мне». Я обещал. Но «вышел» через восемь лет и обещания не исполнил. Это грех на моей душе.

Очень меня заинтересовали два больных чеченца. Их топчаны стояли рядом в углу палаты. Они целыми днями переговаривались друг с другом. Лежат, уставившись глазами в потолок, один что-то говорит монотонным тихим голосом, а другой слушает. Когда один замолкает, начинает также монотонно говорить другой, а первый слушает. Я как-то спросил одного (он прекрасно говорил по-русски): «О чем вы все говорите?» — «А мы с ним… ругаемся». «Как ругаетесь?» И он мне рассказал, что они из двух разных семей, между которыми существует «кровная месть». И они сейчас доказывают друг другу свою правоту. Я тогда подумал, какие же все-таки странные бывают национальные обычаи и характеры у людей разных наций.

***

Ивдельлаг. Северный Урал

…В конце 1939 года меня отправили на этап в Ивдель.

Лагпункт Ивдель был не то, что Шипичный, с его бараками, накрытыми брезентом, и нарами из неошкуренных жердей. Здесь были настоящие бревенчатые дома, видимо, построенные раннее раскулаченными спецпереселенцами. И нары были из струганных досок. Сначала я попал в бригаду, которая прорубала просеку для прокладки пути на Першино. А в начале лета 1940 года меня направили на «балластный поезд». Дело в том, что железнодорожный путь укладывается не прямо на грунт, а сначала на него во всю ширину полотна насыпается толстый слой песка, а потом уже укладываются шпалы и рельсы. Для этих целей был открыт песчаный карьер, где было много песка, и куда была проложена железнодорожная времянка, по которой подавался состав из десяти-пятнадцати платформ, загруженных песком, и состав отвозил и разгружал его на место укладки рельсов. Этот состав и назывался «балластный поезд». Утром нас сажали на платформы и увозили на карьер. Там предстояло нагрузить платформы песком. Песок должен быть заброшен не кучей, а так, чтобы сверху была ровная плоскость, и толщина слоя везде была не менее тридцати сантиметров. Это делалось для того, чтобы в конце погрузки десятник, который пробегал по платформам из конца в конец, мог легко щупом промерить толщину слоя. Если нет тридцати, бросай дальше. Для этого мы, откинув передний борт, начинали бросать песок к дальнему закрытому борту и так, продвигаясь все ближе и ближе, заполняли всю платформу.

На платформу становилось два человека. Изюминка состояла в том, что если вы забросали платформу первыми, то можете на нее залезать и отдыхать, пока не будет загружен весь состав. Из-за этого «отдыхать» все старались закончить первыми и без всяких надсмотрщиков себя подгоняли. Бросать полную совковую лопату песка приходилось на два-три метра в высоту. Это была самая трудная физическая работа, которую мне пришлось выполнять в лагере. На лесоповале легче. Там можно передохнуть, посидеть, если устал, здесь без всякого перерыва и отдыха машешь лопатой в надежде кончить вперед других. Мне повезло с напарником. Это был невысокий средних лет мужчина. Он оказался «левшой». Из-за этого мы вставали с противоположных концов платформы и, бросая, двигались навстречу друг другу, все время видя себя. Если пара была «однорукая» и бросала в одну сторону, то один неизбежно стоял спиной к другому, это было не так удобно, и работа шла не так дружно. Мой напарник был москвич и работал «на воле» корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Его фамилия Ландо. Имя забыл. Он всем хвастался тем, что в свое время первым прибежал в редакцию и сообщил слова Сталина, которые «Комсомольская правда» в свою очередь первой напечатала: «Жить стало лучше, жить стало веселей!» Над ним все смеялись, но он сам был весельчак и балагур и над собой подсмеивался.

Ночью в бараке, проснувшись, слышишь сплошной стон. У всех болели мышцы, а утром не было сил подняться. Но… развод, и — опять на платформы. Господи, какая же это была тяжелая работа! Но не могу не вспомнить один вечер перед сном. Все после ужина лежали на нарах, обессилившие от махания лопатой. Тишина, только кое-где раздается стон или кряхтение. Я лежал на нижних нарах. И вдруг слышу надо мной, на верхних, два голоса что-то обсуждают и спорят. Я прислушался. Разговор шел… о теории относительности Эйнштейна! Я не мог понять сути спора, так как эту теорию не изучал и знал о ней только поверхностно. К сожалению, я не познакомился с ними, было не до этого. А сейчас думаю: вот какие люди погибали в лагерях! На «балластном поезде».

***

Богословлаг. Северный Урал

… В Богословлаге я находился в зоне на сельхозе, где работал нормировщиком.

Лично для меня подлинным триумфом стал день 9 июля 1945 года. В этот день ожидалось солнечное затмение, полная фаза которого должна была наблюдаться и на Урале, в частности у нас. Я пытался хорошо закоптить стекло, это оказалось сделать непросто. И вдруг за мной прибегают из конторы — срочно к телефону, вызывает Управление. Я прихожу на коммутатор, беру трубку: «Анфалов слушает!» И вдруг в ответ я слышу: «Кука! Здравствуй!». У меня речь отнялась, и ноги чуть не подкосились. Дело в том, что Кука — это мое детское имя. Мне папа рассказывал, что так меня звала мама, которая умерла, когда мне было всего три года. Будучи грудничком, я очень смешно кукал, а не гукал. И с тех пор я дома был только Кука, даже тогда, когда я уже окончил школу, техникум, учился в университете. Но так звали меня только папа, младший брат Жорка и домработница Алексеевна, которая жила с нами в Харбине семь лет, где папа работал инженером на КВЖД. Больше меня никто так не называл. Даже Лидия Петровна, когда вошла в нашу семью, никогда не смела так меня называть.

Я в течение восьми лет ничего не знал о судьбе папы, Жорки и Лидии Петровны. И тут вдруг «Кука!» Я только сумел сказать: «Жорка, это ты? Ты где?» Он засмеялся: «Я в Управлении. Сейчас к тебе приедем!». Я был в полной растерянности. Что делать?

Смотрю, к вахте подходит директор Гуляев, начальник охраны Гудемчук, надзиратель Петровский. Я понял, что, видимо, прежде чем разрешить Жорке ехать ко мне, из Управления был сделан запрос начальству сельхоза, и все они уже были в курсе дела и только улыбались мне. Вдруг подкатывает грузовая машина, из нее выскакивает Жорка и с ним какая-то женщина. Оба в военной форме. Жорка — капитан, а она — старший лейтенант медицинской службы. У Жорки орден Красного Знамени и медали. У нее тоже. Мы с Жоркой обнялись и заплакали. Женщина — это жена Жорки, Нина. Они на войне служили в одной части, познакомились, поженились и вместе только что демобилизовались.

Мое начальство разрешило Жорке и Нине пойти со мной в зону, чтобы они посмотрели, где и как я живу. Я прошел с ними в зону и повел в «кабинку», где мы жили. Ребята постарались уйти, я попросил их, чтобы они привели Машеньку. Она вскоре пришла, и я познакомил ее с Жоркой и Ниной, представив ее как свою жену, предупредив, чтобы они ни в коем случае не проговорились об этом нашему начальству, ибо брак наш нелегальный и может обернуться большими неприятностями.

Так мы вчетвером просидели в кабинке до позднего вечера, пока не пришел посыльный от директора Гуляева, сказав, что директор ждет их ужинать и ночевать к себе.

Жорка рассказал, как нашел меня. У него на фронте был друг, работник СМЕРШа. Он как-то рассказал ему о папе и обо мне. Тот усмехнулся: «37-ой? В 37-м в каждой тарелке шпиона искали! Найдем!» И через некоторое время он сообщил брату о том, что я нахожусь в Богословлаге. А о папе он ничего узнать не смог.

И вот Жорка с Ниной сразу после демобилизации, даже не заезжая к Нининым родным в Борисоглебск, приехали ко мне. Разговоров хватило бы на много дней. Но вечером они ушли ночевать к Гуляеву, а на следующее утро уехали в Борисоглебск.

***

…Девять лет, и каких лет! О них написано на семидесяти листах. Не будь лагеря, мне хватило бы, наверное, этих листов для описания всей моей жизни. Если бы не 37-й год…

На фото Анатолий Павлович Анфалов, 80-е годы, Краснотурьинск
Текст и фотография из первой книги «За колючей проволокой Урала», (переиздание, 2008 г.)

novayagazeta.ru