Skip to main content

Обречена на вечное сочувствие


Зинаида и Анатолий Тищуковы, Баку, 1930-й год.


Зинаида Тищукова. Краснотурьинск, 1948 год



Справка и снятии судимости.

На пожелтевшем листочке грубой бумаги детской рукой красным карандашом нарисован кремль, неровными печатными буквами написано: «Здесь живет товарищ Сталин». В противоположном, нижнем углу листа коричневым цветом изображен барак и те же печатные буквы: «А здесь живет моя мама».

Этот детский рисунок я увидела в Московском «Мемориале», он передан сюда одной из женщин, сохранившей его в лагере. Это сопоставление детского воображения потрясло меня. Все попытки представить себе, переживания женщины, арестованной в одну из ночей 1938 года, насильственно оторванную от своего ребенка и заключенную в лагерь на несколько лет, и не имеющую возможности в первый год что-либо о нем знать, заканчивались для меня каким-то обрывком сознания. Дальше наступало некое пограничное состояние, не имеющее ничего общего с пониманием, с представлением подобной ситуации. Ибо любое материнское сердце не в силах этого принять. Однако чьей-то беспристрастной рукой подписывались документы на арест с дальнейшим отбыванием в лагерях женщин, имеющих малолетних детей, о преследовании самих этих детей только за то, что они были членами семьей вымышленных врагов народа.

Говорить о какой-то судебной системе в то время не приходится, достаточно было одной-двух правительственных директив или указа, подписанного товарищем Сталиным, чтобы в массовом порядке творилось очередное беззаконие. Законы, конечно, существовали, но не они предусматривали какую-то норму, их подгоняли под всякое бесправие. Страшно представить, что не были исключением творящейся вакханалии ни женщины, ни дети. Чего стоит только одна 58 статья нового Уголовного кодекса СССР, принято в 1926 году, которая называется «Государственные преступления», и состоит из 18 частей. Под каждую часть 58 статьи можно было подвести любого человека. Под отдельные законодательные акты «О репрессировании членов семьи и лиц, обвиненных в измене Родине и других контрреволюционных преступлениях» попадали жены политзаключенных, как члены семей репрессированных преследовались совершеннолетние дети и другие члены семьи, практически, навсегда лишенные будущего в этой стране.

* * *

В воспоминаниях трудармейцев, находящихся на Волчанстрое Богословлага НКВД, всегда звучит фамилия начальника строительства этого объекта, подполковника Вагана Сергеевича Еляна. Он был тем человеком, который в условиях лагеря делал все возможное, чтобы облегчить существование пребывающих там. Очевидцы тех событий отмечают, что в сравнении с Краснотурьинскими объектами Богословлага, где были другие руководители, лагерь на Волчанке, благодаря Еляну, отличался мягкостью режима, хотя в отношении выполнения производственных заданий Ваган Сергеевич был человеком непреклонным. Другое дело, что за всей этой серой массой рабсилы, он видел ЧЕЛОВЕКА. Наряду с Еляном вспоминают и его секретаря-машинистку, женщину, отбывающую срок по 58 статье, запавшую в память современникам интеллигентностью и особой красотой. Многие не помнили ее имени, но отмечали неизменную вежливость и мягкость. Много лет занимаясь темой репрессий, мне уже не однажды пришлось убедиться в том, что случайного здесь ничего не бывает.

В 2003 году впервые школьники Северного Урала приняли участие в конкурсе Всероссийского общества «Мемориал» — «Человек в истории. Россия — ХХ век». А победительницей тогда стала девятиклассница из Волчанска, Катя Панина, которая под руководством научного сотрудника городского краеведческого музея Ирины Николаевны Губашовой писала исследовательскую работу об истории Богословлага. За что они и были приглашены в Москву.

— На церемонии награждения в Историческом музее, где было больше сотни человек, — рассказывает Ирина Николаевна, — рядом со мной остановилась незнакомая, пожилая женщина и спросила: «Вы не знаете, кто тут из Волчанска?». Мы были единственными не только из Волчанска, но вообще из Свердловской области, и она остановилась возле нас! Ну, разве это случайность? — уже не удивляясь, а видя в этом некую закономерность, говорит Ирина Николаевна.

Этой женщиной была Галина Анатольевна Бухтиярова, старшая дочь Зинаиды Степановны Тищуковой-Трофимовой, той самой машинистки Еляна. После этой встречи между ними завязалась переписка, инициатором которой, в большей степени, стала младшая сестра Галины Анатольевны — Ирина Борисовна, журналист по образованию. А когда версталась моя книга «За колючей проволокой Урала», мне довелось встретиться в Москве с обеими дочерями Зинаиды Степановны, которые не только трепетно хранят память о своей матери, ушедшей из жизни в 1980-м году, но и много делают в отношении восстановления справедливости пострадавших от политических репрессий.

Галина Анатольевна

Она была очень эмоциональна при нашей встрече. Ибо оказалась как раз тем, ребенком, которого в одну из жарких июльских ночей 1938 года в возрасте шести лет разлучили с мамой. Она запомнила не только детские дома, куда ее перевозили в течение пяти лет, но и колонны заключенных, которые она видела на Волчанке уже позже, когда ее мама забрала из детского дома.

— Как замечательно, что у вас на Урале помнят жертв Богословлага. Значит, у нашей страны есть будущее, тем более что вы работаете с молодежью. Здесь, в Москве, эта вера иногда пропадает. Я как координатор Управы «Останкино» Московского «Мемориала» могу об этом судить объективно. Передайте обязательно привет Ирочке! (И.Н. Губашовой — прим. автора). Вы такие молодцы! Я, как ваш голос по телефону услышала, сердцем почувствовала, что вы с Урала.

Не хотелось мне разочаровывать Галину Анатольевну по поводу того, что и на Урале тема жертв политических репрессий дается нелегко, тем более что ее собственный рассказ заслуживал большего внимания.

— Я родилась в Баку. Мой отец Тищуков Анатолий Степанович был начальником железнодорожных путей Закавказского округа. В 1937-м его забрали. Привезли в НКВД и говорят: «Вы участвовали в заговоре против секретаря ЦК партии Азербайджана Багирова, сейчас вас допрашивать будем». Он: «Да вы что!». Через пару дней они говорят маме: «Приходите в НКВД и уговорите мужа дать показания». Он, конечно, отказывался.

Месяцев пять они с ним мучились, а потом сказали: «Вы все равно будете осуждены. Но если не сознаетесь, получите высшую меру, а сознаетесь — поедете в лагеря. Выбирайте». В конце концов, он им что-то подписал. Но поставил условие: свидание с женой. Свидание ему дали. И когда мама пришла, он ей сразу сказал: «Зина, я отсюда не выйду. Сделай все, чтобы сохранить Галю».

Уже взрослая, я обращалась в прокуратуру. Там мне выдали справку о том, что папа умер в 1943 году, но позднее пришла другая: «Расстрелян на месте в городе Баку». Где именно расстрелян, я так и не поняла.

Прошло немного времени после ареста отца, и они вновь явились к нам с обыском. Соседей вызвали как понятых, перерыли бумаги, ничего не нашли, но почему-то забрали все фотографии. И говорят маме: «Поскольку он признался в участии в заговоре, мы теперь имеем полномочия арестовать вас, как жену врага народа. Дочь вашу тоже заберем, оставить не можем. У нас инструкции». Маму увезли на «черном вороне», а я осталась в ту ночь все же с соседями дома. Утром меня отвели в детский сад, а вечером за мной никто не пришел. Впоследствии меня, шестилетнюю, отправили в специальный приют для детей врагов народа.

В приюте к нам начальники и охрана так и обращались: «Эй, вражина!». Воспитателей сначала не было, одни молодые спортивные мужчины-энкавэдэшники. Попросишь что-нибудь, а они в ответ: «Успокойся!». И хлопнут дверью. Я все время врала, что хочу в туалет, думала: выйду и увижу маму. Меня провожали туда и обратно. Жили мы, дети врагов, в одной комнате несколько дней. Потом нас посадили в телячьи вагоны и отправили на Украину, в село Высокополье. Поселили в доме с узкими оконцами, который с трех сторон был обнесен высокой изгородью. С четвертой — глубокий обрыв, а внизу Днепр. Кругом, как во взрослом лагере, колючая проволока и солдаты; им запрещали говорить с нами.

На всех у нас была одна большая комната и один воспитатель, офицер НКВД с педагогическим образованием. Он рассказывал о планах партии, сталинском гении и даже водил в кино. Убеждал, что мы, когда вырастем, станем настоящими коммунистами. В комнате были нары в два и три этажа. Общались мы по ночам, чтобы было незаметно. Мальчики и девочки в одной комнате. Каждый рассказывал про свою семью. А нам все время кричали: «Молчите! Меньше говорите!». Кормили ужасно. Бросали в комнату через дверь буханку хлеба, одну на всех. Мы разрывали ее на части. Дрались: «Оставь мне, оставь мне!». Когда нас выводили на улицу, мы ели даже траву. А еще выдергивали репу и ели ее немытой, это считалось лакомством.

Туалет был один на всех, он же служил карцером. Кого-нибудь закроют в нем в наказание, а остальные в это время в туалет не ходят. Карцером наказывали за шум, плохо убранную постель и плохую выправку в строю. Чуть двинешься, сразу: «Тищукова! Сейчас я тебя по морде! Стой смирно! Ты не дома!». Били в основном по голове специальной палкой с куском резины.

В 1941 году прямо в июне начались бомбежки. Нас собрали, вновь погрузили в телячьи вагоны и на большой скорости повезли на восток, в Урюпинск. Кормили здесь немного лучше, чем в Высокополье. Один раз в день давали баланду с макаронами и нечищеную картошку. Но на еду отводилось десять минут, и уходили мы всегда полуголодными. У меня отнялись ноги. Доктор пришел и говорит: «Галина, ничего страшного, скоро встанешь». А сам не верит. Но, как ни странно, действительно отпустило. И я встала. Когда немцы приблизились, нас из Урюпинска вывезли на поезде. По дороге хорошо помню бомбежки состава, и как последний вагон был полностью разбит. Весной 1942 года нас привезли в Молотовскую область, там был детский дом в селе Юго-Осокино, где я пробыла до 1944 года.

Я уже была большая, мне исполнилось 12 лет. Особенно запомнилось: столовая находилась далеко от места, где мы жили, и по очереди, надевая одежду друг друга, ходили кушать. Зима, сильные морозы, а мы бегали босиком, так как нечего было обуть. Ходили воровать за селом брюкву, и однажды нас заметил сторож, закричал, мы побежали и заблудились в лесу. К вечеру пришли в село, откуда ушли, и нас узнали «Вот они воры!» — кричали женщины. А одна из них сказала: «Пожалейте их, они — детдомовские!». Это я запомнила на всю жизнь и больше никогда не брала чужого. Потом у меня снова отнялись ноги…

Запомнила воспитателей. Это были великие люди, которые привили нам все самое хорошее. Я только потом это смогла оценить. Например, главный дирижер Большого Театра, фамилию не помню, вел у нас пение и пел наизусть оперы великих классиков. Математику (арифметику) преподавал профессор МГУ. Воспитатели учили нас, как правильно держать вилку, ложку, стакан, хотя кушать было нечего. Все время учили нас любить родину и повторяли: «Сталин ничего не знает о репрессиях, это делают плохие люди, скоро все будет хорошо». Видимо, все эти люди были высланы сюда или находились в эвакуации. Мы верили в свое счастливое будущее, и это давало нам силы.

Хорошо помню, как в 1944 году, меня вызвали к директору детского дома, заставили раздеться и осмотрели. Как говорила потом мама, она все время писала в ОК НКВД и просила их найти меня, указывая приметы: слева на боку — большая родинка. Когда это подтвердили врачи-специалисты, они сообщили НКВД. Дело в том, что, когда меня отвозили в детский дом в 1938 году, меня освидетельствовали и поставили год рождения 1931 год, фамилию написали Тыщук, видимо, по-украински. Мама много раз с глубоким уважением и благодарностью говорила мне о Еляне. Это он уже в 1944 году послал человека в село Юго-Осокино, чтобы меня к ней привезли, так как она не имела права выезда. Он дал нам однокомнатную квартиру в Волчанске в одном из первых каменных домов.

На Волчанке в то время была только начальная школа. И дальше я училась в Краснотурьинске. Жила у немцев Поволжья, фактически, опять без родителей. Но, потом у меня снова отнялись ноги, меня привезли на Волчанск, и я пропустила учебу, в седьмом классе осталась на второй год. Училась плохо. Мама наняла мне учителя по математике. Это был немец, он приходил ко мне домой и со мной занимался. Он был потрясающий учитель! Я очень многого не знала, он удивлялся и нервничал, ходил по комнате. Зато экзамен после занятий с ним я сдала очень хорошо, теперь удивлялись другие. У меня сохранилось фото из Краснотурьинска, где мы на школьном вечере. Там все дети наших ссыльных и немцев-трудармейцев.

Врач-заключенный поставил мне диагноз и написал, что необходима смена климата. Благодаря этому маме разрешили выезд, но только в город Сумгаит, расположенный в 100 километрах от Баку. Она тогда уже работала, как вольнонаемная. Помню, как на Волчанку приезжал сын Еляна, и он меня с ним знакомил, сын был старше меня, очень интересный и добрый мальчик. Мы с ним даже гуляли в лесу. Но встречались очень осторожно, чтобы никто не видел. Что было с Ваганом Сергеевичем дальше, я не знаю. Мама, наверное, знала, но ничего не говорила. Однако когда мы уже жили в Москве в 1980 году, а мама в Ленинграде, мы опять встречались с его сыном. Он очень увлекался авиацией. Работал у Туполева. Во Франции, в Бурже, испытывал самолет «ТУ-144» и разбился. Тогда мы узнали об этом от его друзей, а теперь это — история.

У меня сохранилась алюминиевая чушка, которая осталась от мамы, на которой написано: «БАЗ — первый алюминий — 9.V. 1945». После освобождения мама в качестве вольнонаемной работала на Богословском алюминиевом заводе. Сохранился также кусок зеленого камня с наклеенной змеей и написано «Свердловск». Это тоже от мамы.

Меня радует и удивляет, что вы так глубоко изучаете эти годы истории нашей страны, выслушиваете людей. Когда я общалась на эту тему с немцами в Германии, многие плакали. Англичане приехали сюда снимать фильм о репрессиях, тоже были удивлены тем, что мы так много помним, а это не востребовано. После 1953 года, как и многие другие, я добилась реабилитации отца. Мама очень дорожила его памятью. Когда она вышла замуж во второй раз за Бориса Михайловича Трофимова, очень хорошего человека, то, видимо, как и Ирине, мне хотелось называть его папой, но при всем мамином уважении к нему она мне сказала: «Галя, это — Борис Михайлович. Твой папа расстрелян в 1938 году». Моя мама, Зинаида Степановна Тищукова-Трофимова, обладала великолепной памятью, работоспособностью. Она была очень красивой женщиной. По-современному топ-модель. Ее фото в разных ракурсах висели в центре города Баку, это подлинные рассказы ее сестер и соседей, я, спустя много лет, была в Баку, и приходила в дом, где мы жили.

Ирина Борисовна

Ирина Борисовна Трофимова — другая. Она не похожа на свою сестру. И память об их матери для нее дорога по-своему. Тем нравственным осмыслением, которое она выстрадала вместе с ней, пытаясь еще при жизни Зинаиды Степановны обратиться к теме политических репрессий. Она — младший ребенок, родившийся уже после освобождения ее мамы из лагеря, но сумевший понять и осмыслить, что произошло с ее семьей в ту роковую ночь 11 июля 1938 года. Мы долго говорили с Ириной Борисовной в Московском «Мемориале», где она показывала мне на огромной карте ГУЛАГа — Богословлаг.

— Я в ваших краях, с тех пор, как меня увезли в трехлетнем возрасте, больше не была. Где-то в шестидесятых годах я предложила маме съездить на мою родину, но она к этой идее не проявила интереса. Так что я совсем не знаю, что такое Волчанка, Краснотурьинск, хотя в паспорте местом моего рождения указан именно этот город. С детства помню, будто мы жили, видимо, снимали комнату, в доме на улице Попова, как мне, ребенку, объяснили, изобретателя радио — так это у меня и отпечаталось на всю жизнь. Еще помню, как я катала детскую тележку, игрушек ведь не было, и отец заказал мастерам-рабочим, чтобы они что-нибудь сделали для меня, в том числе, и тележку на деревянных колесах, так вот, я катала эту тележку по деревянному настилу позади дома, в котором мы жили.

Ирина Борисовна — прекрасная рассказчица и журналистка, переложившая историю своей семьи на бумагу, в том числе и в письма, которые в 2003 году она написала Ирине Николаевне Губашовой.

Письмо первое

Наша мама, Тищукова-Трофимова Зинаида Степановна, родилась 21.09.1907 в Баку. Там же вышла замуж за Тищукова Анатолия Степановича, работавшего начальником вагонного участка. В 1932 году родилась моя сестра Галина. В 1937 — Анатолия Степановича арестовали. Это был не первый его арест, судя по рассказам мамы, его до этого несколько раз арестовывали, устраивали показательные суды, на которых ему указывали, как надо работать. В бакинской тюрьме его уже хорошо знали охранники, с уважением к нему относились, поскольку он был не лишен человеческого обаяния. Когда его отпускали из тюрьмы после предпоследней отсидки, он забыл в камере кружку. Один из работников тюрьмы сказал ему: «Анатолий Степанович, вернитесь, заберите кружку, плохая примета». Но он махнул рукой на примету, и, как оказалось, зря.

Через некоторое время в 1937 году его арестовали снова и 5 июля 1938 года расстреляли. А 11 июля 1938 «взяли» маму и отвезли в ту же, так называемую, Баиловскую тюрьму. Моей сестре в то время было без одного месяца шесть лет. Родственники ее не взяли, так как она была дочерью врага народа, боялись, и она после нескольких дней безнадзорности была определена в детский дом. Когда мама узнала об этом от своей сестры, пришедшей на свидание в тюрьму, она чуть с ума не сошла.

Маме дали пять лет лагерей. Год она была без права переписки. Из Баку ее этапом отправили в лагерь, в Сегжу (Карелия). Там она находилась до начала войны. Немцы в первые же дни наступлений стали бомбить те места, причем, как рассказывала мама, бомбили все, кроме лагерей. В обстановке полного тогдашнего хаоса их погрузили в товарняк и отправили на Урал, так она попала в ваши края.

И будучи в лагере, и после освобождения 11 июля 1943 года она работала на объектах Богословлага. С 1943 по 1945 годы секретарем-машинисткой у Вагана Сергеевича Еляна. Он ее очень уважал и помог забрать Галю из детского дома. Было это так.

Еще находясь в лагере в Карелии, мама по системе НКВД сделала запрос о местонахождении дочери. Галя оказалась в детском доме в Мелитополе. Мама написала ей письмо и в ответ получила от нее весточку. Галя к тому времени уже пошла в школу и научилась писать. Когда мама прочла ее письмо, она так горько зарыдала, что женщины повскакали со своих нар и бросились к ней: «Что-то случилось с Галей?» Она протянула им ее письмо и проговорила: «Она пишет мне по-украински». Женщины облегченно вздохнули: «Ну и что? Главное, она жива–здорова!». «Что же они с ребенком сделали?» — горько произнесла мама. Хотя она и была еще довольно молодой женщиной, оказалась мудрым человеком. Она по характеру письма поняла, что тот ребенок, с которым она рассталась в июле 1938 года и нынешний — не одно и тоже. Поэтому, едва освободившись, она стала думать, как же вызволить Галю из детского дома. Шла война, выезд ей с территории района был запрещен. Вот тут и пришел на помощь Елян. Он, в условиях войны, сделал липовую командировку одному из сотрудников в те места (под Пермью), где в это время находился детский дом, и таким образом Галя оказалась на Урале, на Волчанке.

Галя была не здорова, она отстала и в учебе, и в общем развитии. Мама потратила колоссальные усилия для того, чтобы привести дочь в норму, и ей это удалось в тех невероятных условиях. Галя догнала сверстников, хорошо окончила школу, поступила в Ленинградскую лесотехническую академию, удачно вышла замуж. В дальнейшем жизнь ее сложилась очень даже неплохо. Правда, в 1952 году она заболела открытой формой туберкулеза — последствия детского дома. Но опять-таки, мама бросила все силы на спасение Гали, и она, слава Богу, жива и по сей день.

Я родилась от второго брака мамы, с Трофимовым Борисом Михайловичем, в 1945 году в Краснотурьинске. Мой отец работал вольнонаемным на каком-то сугубо секретном объекте. Мама рассказывала, что, когда она спросила отца, чем они там занимаются? Он ответил с юмором: «Свозим со всей округи снег». Из чего я сделал вывод: не для охлаждения ли ядерных реакций им был нужен снег?

В 1946 году, когда закончилась война, и все вольнонаемные стали разъезжаться, мама, естественно, тоже засобиралась обратно, в Баку. Выиграв по облигации огромную по тем временам сумму, она всю ее ухнула в 1948 году в наш переезд. Послала малой скоростью по ж/д нехитрый скарб, а сама со мной, трехлетней, и Галей-подростком отправилась через всю страну на родину. Но когда она приехала в Баку, выяснилось, что у нее нет права проживания в этом городе, ей дали, как тогда говорили, 24 часа, чтобы его покинуть. Что она тогда пережила, одному Богу известно. Она боялась, что ее снова арестуют, теперь уже по уголовной статье. Но как можно было управиться за 24 часа? Двое детей на руках, багаж еще не прибыл и так далее. В общем, добрые люди прятали нас от НКВД какое-то время, а потом мы пустились в обратный путь.

Потрясенная происшедшим, мама стала выяснять, в чем дело? Отсидев ни за что ни про что пять лет, она уже три года была свободна, второй раз вышла замуж — в чем суть ограничений? Ответ на этот вопрос ей не могли сформулировать прямо, оказывается, существовали секретные директивы НКВД, запрещающие выезд бывших политических заключенных из мест лишения свободы во время войны и некоторое время после войны.

Мама, будучи человеком энергичным, стала добиваться полноты своих прав. В 1948 году с нее сняли судимость, и путем перевода она уезжает под Баку, в Сумгаит, на строительство алюминиевого завода. Там мы пробыли до 1953 года. Потом переехали в Ленинград, где в то время прописывали не всех. И вот был такой эпизод. Мама подала заявление с просьбой о прописке в главную милицейскую инстанцию. Пришла на прием за ответом вместе с нашим родственником. Его в кабинет не пустили, а мама входит туда. Сидит сурового вида милицейский чин, читает ее заявление и задает только один вопрос: «Где были во время войны?». У мамы все внутри оборвалось. И она еле слышно проговорила: «Отбывала наказание как жена». Милиционер молча написал резолюцию и отдал бумагу маме с тем же суровым видом. Она выходит с этим заявлением, плачет, уверенная в том, что ей как врагу народа отказали. Родственник взял заявление и прочел резолюцию: «Мать к дочери прописать». Это был август 1953 года. Сталин умер, и милость ленинградского милиционера я считаю началом реабилитации невинно осужденных жертв сталинского террора, хотя до ХХ съезда оставалось еще три года.

Сразу после ХХ съезда КПСС, когда был разоблачен культ личности Сталина, мама добилась реабилитации и себя, и своего первого мужа. Но 1937 год сломал всю ее жизнь, она так и не смогла отойти от пережитого. Ей, конечно, в определенной степени повезло: она работала не на лесоповале; ее лагеря находились в относительно благоприятной климатической зоне; в лагере ее окружали культурные люди; в том числе соседкой по нарам была жена Тухачевского, Нина. Но нравственные страдания были, конечно, велики. В лагере они говорили: самое главное — оставаться человеком. И следовали этому неукоснительно. Помню, она мне сказала: человеку для жизни надо мало, имея в виду материальное — и это один из лагерных ее уроков. Слова у нее не расходились с делом. Как-то во время войны, начальник лагеря освободил ее от работы за зоной в связи с обострением болезни щитовидной железы, возникшей на нервной почве, поставив ее на хлеборезку. Представляете! Хлеборезка! Во время войны! В лагере! Три дня она пробыла на ней. А потом пришла к начальнику и попросилась на прежнюю работу, строительство Сегежского лесохимбумкомбината. Потому что, пробыв три дня вне воли, общаясь только с заключенными, она изнемогала душой. Для нее всегда был важнее хлеб духовный.

О себе. Я в 1970 году окончила факультет журналистики Ленинградского университета. Проработала всю жизнь редактором: десять лет в Лениздате, в Ленинграде, двадцать лет в Москве, в издательстве «Молодая гвардия».

Спасибо вам, что вы работаете для увековечения памяти людей, пострадавших невинно. Маму проблема памяти волновала, так как после хрущевской «оттепели» к власти пришли сталинисты, которые вытравливали из народного сознания все то, что произошло. А забвение этих страшных страниц истории народа ведет только к безнравственности.

Письмо второе

…Об отце я написала ровно столько, сколько знаю. Галя, наверно, знает больше, но я с ней на эту тему не говорю, так как стараюсь не тревожить ее горькими воспоминаниями. Повторю, что он работал где-то рядом с Волчанкой (Краснотурьинском), туда за продуктами, видимо, по его карточкам мама и Галя ездили на местном поезде, по морозу. Время от времени он приезжал сам, так как в его распоряжении были машины. Он не был заключенным, у него была «бронь», и каким образом он попал на Урал, я не знаю.

Вы спрашиваете о дальнейшей жизни мамы. Скажу Вам, что 1937-й год разрубил ее жизнь надвое: до и после. И не думаю, что она была счастлива. Все, что было пережито ею в результате репрессий, отравляло всю ее дальнейшую жизнь в той или иной мере. Она пыталась эту последующую жизнь выстроить, но, повторяю, ей все время что-то из прошлого мешало. Такое у меня ощущение. Поэтому, я думаю, и с отцом моим она развелась в 1952 году. Не могла она нормально устроиться в последующей жизни. Хотя внешне было вроде не хуже, а, может быть, и лучше, чем у других. И если она в лагере умудрилась следовать принципу: главное — оставаться человеком, то тем более, вне лагеря, в «свободной» жизни она оставалась им. Кстати, в лагере женщины называли ее мадонной. За ее внешность и внутреннюю красоту. Она, действительно, была человеком уникальной духовной организации. Мы, дети, это почти не осознавали и не ценили. Но я, войдя в сознательную жизнь, видела, что люди ценят в ней то, что как бы приподнимало ее над всеми остальными. Хотя внешне жизнь ее ничем, в общем, примечательна не была.

Она очень неудачного, в условиях нашей страны, года рождения — 1907. Когда ей было 10 лет, случилась революция, жизнь перевернулась с ног на голову, менялись те представления, к которым она уже привыкла, хотя и была ребенком. В 1924 году она окончила школу в Баку. Людей со средним образованием в тот год было: 2 на 100 человек (официальная статистика). Прибавьте к этому реалии последствий Гражданской войны — разруха, безработица. Ее отец, Степан Петрович Чернега, железнодорожник, устроил ее с большим трудом на платные курсы машинописи, что по тем временам было престижно. А потом, опять-таки по «блату» — на работу на железную дорогу. Там, спустя время, она встретила отца Гали, вышла за него замуж. А в 1932 году родилась моя сестра. В 1938-1943 годах — тюрьма и лагерь. В 1944 — второе замужество, мое рождение в 1945-м. Ну, и обычная жизнь советского служащего. До 1948 года — Краснотурьинск. В 1948-1953 — Сумгаит. В 1953-1980 — Ленинград.

Об Урале она почти ничего не рассказывала ни мне, ни окружающим. Она до конца жизни очень и очень любила Баку, где родилась и провела лучшие годы жизни. И хотела быть похороненной там, рядом со своим отцом, которого безмерно любила (он погиб в 1923 году при исполнении служебных обязанностей). Помню, когда я однажды попросила ее что-нибудь наговорить на магнитофон для памяти, она взяла старую вырезку из «Известий», где в каком-то материале был лирический кусок о Баку, и стала его читать. Видимо, там было что-то, созвучное ее богатой душе.

Цыганка в лагере очень точно по руке предсказала ее жизнь: и второе замужество, и мое рождение, и срок жизни. И, зная о нем (очевидно, он приближался), она в сентябре 1980 года планировала поездку в Баку, но в июле-августе у нее случился инфаркт. В результате ее могила на Ваганьковском кладбище в Москве. А не в Баку, куда она, несомненно, хотела уехать, чтобы не вернуться, а остаться там навсегда.

Расскажу еще вот какой эпизод из жизни Гали.

Маму арестовали в ночь на 11 июля 1938 года. Был произведен обыск в присутствии понятых и маминой сестры Анны. Сестра забрала кое-что из вещей, например, бриллиантовое кольцо. А вот о ребенке — Гале, голова ни у кого не болела, хотя у мамы была еще одна сестра, и мать еще была жива. Короче, 11 июля вечером Галю из детского сада никто не взял, и она пришла своим ходом на квартиру, где жила мамина сестра Елизавета с мужем, там же жила и наша бабушка, вообще это была родительская (со стороны мамы), еще дореволюционная квартира. Однако 6-летней Гале дали от ворот поворот, муж Елизаветы Степановны категорически и безапелляционно заявил, что не может принять в дом дочь врага народа, хотя до ареста Галиного отца он с ним был в задушевных приятелях. Несколько дней 6-летний ребенок приходил после детского сада к этому дому и стоял в воротах, боясь войти. Но Петр Васильевич был непреклонен. Так рассказывали маме после того, как она вернулась, соседи по этому ее родному дому. Воспитательница детского сада, видя такое, решила удочерить Галю. Но ей отказали по причине того, что живы родители ребенка. Так Галя и оказалась в детском доме.

И еще о 38-м годе и бриллиантовом кольце. Когда мама вернулась в Баку, ее сестра Анна носила то бриллиантовое кольцо, которое ей досталось ночью 11 июля. Мама какое-то время наблюдала это. А потом сказала: «Аня, ты бы отдала мне мое кольцо» — «Ой, ты знаешь, я к нему так привыкла! Я тебе другое куплю». — «Мне другого не надо, — ответила мама — ты мне мое отдай». Такова человеческая природа. Ни тогда, ни тем более сейчас, никто адекватно не оценивал и не оценивает происшедшего, за редким исключением.

Где-то в 70-х годах я была в командировке в Баку, как-то мы ехали по городу с поэтом Вакапом Заде, и попали в район Баку, который называется Балелов. Там и находится знаменитая Балеловская тюрьма. Мы едим в «Волге», я спрашиваю, где здесь у вас тюрьма? Он останавливает машину рядом со зданием тюрьмы, я, конечно, молчу, почему меня это интересует. Переводчик понять не может, зачем мы сюда заехали. Понятно бы пляж, а то тюрьма? Нас привели к начальнику тюрьмы, он стал рассказывать о знаменитых людях, которые здесь сидели. В том числе, и Сталин. А я в тот момент думала о том, как могли здесь вести маму. Тюрьма была действующей. А в одной из камер шел ремонт. Я спрашиваю: «Можно посмотреть камеру?». И увидела маленькую такую коморочку, представила жаркую, июльскую Бакинскую ночь, когда взяли маму и привели вот в такую камеру. Сколько чувств я тогда пережила в этой тюрьме!

* * *

Встретившись в «Мемориале», мы зашли с Ириной Борисовной в музей, где в фондах музея хранятся две переданные Ириной Борисовной кастрюльки, из высококачественного алюминия, на крышках которых сделана надпись «Богословский алюминиевый завод».

Мы прощаемся с Ириной Борисовной, и я обещаю поставить материал о ее маме в книгу, которая сейчас готовится к изданию.

— Для меня это очень важно! Мама была человек скромный, не тщеславный, без каких-либо амбиций. И ей было странно, что правление Хрущева было недолгим, а потом пошла вновь тихая сталинизация. Она через душу все это пропустила.

Мы простились, а я снова и снова возвращаюсь к статье Ирины Трофимовой, «Слеза, застывшая на маминой щеке», опубликованной в журнале «Отчий дом» в 1997 году, где напечатаны две фотографии Зинаиды Тищуковой-Трофимовой. Одна — за год до ареста, вторая — после освобождения из лагеря. И читаю:

«…А из семейного альбома для меня самыми дорогими фотографиями являются эти две, помещенные на страницах журнала, они дороги для меня в сопоставлении. Сравнивая их, я понимаю сердцем, как прокатилась эпоха по жизни одного человека. Ни откровения Солженицына, ни последние изыскания на тему культа личности не дают мне того для моего нравственного развития как эти фотографии. Я смотрю на них, временная разница между ними всего семь лет: одна из них сделана за год до ареста, другая — через полгода после выхода из лагеря. Семь лет. Но каких! Как они изменили мою маму. Она также красива. Но глаза! В них, таких выразительных, все, что вместили эти семь лет — время унижения, уничтожения человеческого достоинства и невероятной внутренней борьбы за его сохранение. К беде, запечатленной в них, я никогда не привыкну, мне от нее никогда никуда не уйти, отныне и навсегда я обречена на вечное сочувствие. Потому что с этой бедой, с этой тревогой мама жила долгие годы, с ней она и ушла…».

И рядом с этими словами другой документ: «Справка № 1059. О снятии судимости», всего несколько казенных фраз, реабилитирующих имя человека, но не его жизнь.

Наталья Паэгле
2003-2008 г.г.

Текст (с сокращениями автора) и фотографии из первой книги «За колючей проволокой Урала», (переиздание, 2008 г.)

novayagazeta.ru