Skip to main content

Яды ГУЛАГа

«…страна постепенно вся была отравлена ядами Архипелага. И избудет ли их когда-нибудь — Бог весть»
А.И.Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ»

Так случилось (да, да — понимаю, непростительно поздно), что главный труд русского гения Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» я читал как раз в канун недавнего его, Александра Исаевича, юбилея — девяностопятилетия со дня рождения.

Оправдание мое слабо, но все же — я потому не приступал к освоению «Архипелага…», что знал (в общих чертах, конечно), о чем там. Ибо на своей шкуре испытал, застал его, пусть в виде бледного чернильного оттиска, пусть на примере ничтожного двухлетнего срока солдатской стройбатовской службы, пусть в виде полуистлевших и полустертых, но не отмененных пока (да и сейчас, наверное, тоже) Указов, Постановлений и Инструкций — помню его ледяное зловонное дыхание. Я был в нем будто на экскурсии — ничтожной, длиной в два года (всего! — ничто по сравнению с их лагерными сроками!), пока «отдавал долг Родине» — этой вечно недовольной даме со строгими губами и слугами в юфтевых сапогах. «Мой» стройбат был его бледной и не очень страшной (хотя кому как) копией — уже без тех зверств, обид и унижений, через которые пришлось пройти невинно осужденным в сталинские времена. Эпоха гениального злодейства и всеобщего мучительства заканчивалась, — казалось, навсегда, — издыхающий дракон социализма был уже не таким страшным и даже где-то своим, привычным — да мы и не знали других! — оставалась от него только форма, оболочка, ритуал, не несущие в себе никакого внутреннего ужаса. Все было примерно так, как запечатлел Солженицын, но было смешно. Было глупо. Иногда — обидно. Противно. Но до самого жизненного края мы не доходили.

Начиналось в сборном пункте (на пересылке) в Егоршино: «Во внутренних войсках служить — западлО». Спросишь, почему, ответят: «У меня брат (отец, дед, дядя) сидел. Что я, для своих же буду псом цепным?» С начальством разговаривать и заходить к нему в кабинет одному — западлО тоже: а вдруг ты стучишь? Вдруг неосторожным словом, намеком, обмолвкой какой ты ненароком кого-нибудь заложишь?

Самодурство начальника?! Да пожалуйста: старший лейтенант Гордеев (фамилия настоящая), осерчав за что-то на солдата — дневального, скомандовал ему: «На месте бегом — марш!» (руки сгибаются в локтях и солдат бежит на месте, выражая покорность злой воле командира), наблюдал, стоя рядом. Неожиданно Гордеева вызвали в штаб по телефону. Он ушел и через десять минут из штаба позвонил дежурному по роте с единственным вопросом: «Солдат бежит!?» Оторопевший дежурный отвечает «Так точно!»,  и Гордеев приказывает поднести трубку телефонного аппарата к полу, чтобы ему был слышен (!) топот солдатских ног!

Мы ржали над этим в голос, не особо стесняясь того, что (ч)удак Гордеев был парторгом части и метил на место командира.

Система угнетения, созданная блатными? Да, было и это: чеченцы Дудаев, Баширов и Киришкаев на втором году службы совсем перестали работать: выработку им рисовали, раскидывая на всю роту. Они же только вовсю пыхали анашой да слушали свои духоподъемные чеченские песни — о том, какие они ловкие, сильные и умелые, а последние полгода вообще провели в наркотическом дыму.

Встречались ли мастырщики? Конечно! Азербайджанец Музаффаров, не вынеся «тягот и лишений воинской службы» раздавил себе ногу, подставив ее по команде «Майна!» под бетонную плиту перекрытия, замастырив себе тем самым полгода госпиталя, а возможно и того, что его «комиссуют» (у Солженицына — «сактируют»). Другой солдат, ушедший «в бега», при поимке его офицером части (те часто ловили беглецов сами, не вынося сор из избы — и квартальной премии не лишат, и солдат-дурак на зону не уйдет за побег) — успел проглотить горсть сапожных гвоздей и вместо «губы» уехал в госпиталь, где продолжил и дальше косить.

КВЧ (Культурно-Воспитательная Часть)? Ха! Заведовала ею Роза (отчество не помню) Саруханова — мама музыканта Игоря Саруханова, как раз тогда начавшего появляться на голубых тогда еще экранах. Книги в клубе были явно из «реквизированных» библиотек, самой разной тематики — от таблиц Брадиса и учебника физики Сканави до «шедевров» твердолобого соцреализма. Книги не раскрывались годами — и годами же не были разобраны, расставлены хотя бы просто по алфавиту. Иногда я перелистывал их, ища какую-нибудь рукописную записку, заметку, обрывок, хоть что-то от их прежних владельцев — представить, кем они были, почему расстались со своими книгами, при каких обстоятельствах… Хотя те обстоятельства я себе уже хорошо представлял. Но хотелось подтверждения своих догадок.

У нас даже оркестр в части был из подневольных солдатиков! Первогодки любили вместо занятий по распорядку собраться в теплом клубе и покемарить втихую, с понтом — репетируя. Берегли силы, чтоб не дойти в первый же год.

Воровство на производстве? Обижаете! Это ж было социалистическое производство — тащи все, что не приколочено, сбывай вольняшкам! Ведро краски — червонец, шпунтованная шестиметровая доска — два рубля. И труд — не есть доблесть, которой можно гордиться, а есть — обязанность, от которой надо всячески отлынивать, гнать начальству туфту, беречь силы. Хотя кормили нас пусть однообразно, но сытно.

Вокруг нашей части в Долгопрудном ГУЛАГ проглядывал всюду: в системе каналов, ведущих в Химкинское водохранилище, в шлюзах — явно 30-х годов постройки, в старых домах из тех же лет, в производственных зданиях, похожих на гнилые старческие зубы, в общем ощущении, что под ногами — могилы и кости строителей ВСЕГО ЭТОГО — да, это был его, ГУЛАГовский бессильный уже оскал — он догнивал там, в Подмосковье.

 Но вместе с Александром Исаевичем скажу, оглядываясь в пережитое: благословляю тебя, осколок ГУЛАГА и — спасибо тебе! Спасибо за бесценный опыт, который ты мне дал, за понимание своей страны, людей со всех ее концов, за понимание разных национальных характеров, привычек и обычаев. Без тебя я был бы другим — многого не узнавшим, о многом не задумавшимся, многого не понявшим.

Хотя такой опыт по плечу только сильным.

Что не убивает — делает нас сильнее.

Дмитрий ГОЛОВИН, Депутат Екатеринбургской городской Думы

novayagazeta.ru