Skip to main content

Земля отцов

Этот очерк я писала в 2000-м году. Многое с тех пор изменилось в поселке Воронцовка, что находится на Северном Урале, и нет уже в живых главных героинь моего рассказа — сестер Александры и Марии Щербаковых, но светлая память о которых осталась со мной навсегда.

Поселок Воронцовка находится в нескольких километрах от Краснотурьинска. В летнее время на автобус не попасть, дачники оккупируют все рейсы. А места по маршруту следования автобуса очень красивые. Какие-то солнечные, светлые, мало таковых встретишь на Урале. Сам поселок небольшой. Ровные улочки рубленых домов, украшенных резными наличниками, утопают в зелени. Где-то здесь живут мои героини — сестры Александра и Мария, в девичестве Щербаковы.

Вот и номер дома, который мне нужен. Ворота не заперты. Чистый двор, высокое крыльцо. Хозяйка Мария Андреевна в доме. Незнакомую гостью встречает приветливо, а узнав, что я от младшей сестры Лиды, тут же бросает все дела. Не заставила долго ждать себя и старшая — Александра Андреевна, запыхавшись от быстрой ходьбы, открыла дверь и с ходу: «Кто тут от Лиды приехал?»

До чего же славные старушки, думаю я. Светлые какие-то. Наш разговор затянулся на часы, прерываемый слезами и… смехом, воспоминаниями по старым фотографиям, чаем со свежеиспеченными пирожками: «Словно, знала, что гость будет, — не раз повторяла Александра Андреевна, — тесто с утра поставила». Они то суетливо перебивали друг друга, то никак не могли вспомнить какие-то подробности. Александре Андреевне в этом году — 80, ее сестре — 75 лет.

Богдановка

Есть такая деревня на карте России и сегодня. Расположена она в интересном месте: как будто треугольник в степи затерялся между областями Челябинской и Оренбургской, а с третьей стороны граничащий с Башкирией. Вот в этом треугольнике и находились родные земли семьи Щербаковых. Во всяком случае, начиная с отца Андрея Тимофеевича, который прочно пустил корни на этой земле, имея до Октябрьской революции деревянный двухкомнатный дом, саманный и каменный амбары, посеву от 60 до 70 гектар, 10 рабочих лошадей, 15 гужевых, 8 верблюдов, 15 пар рабочих волов, 11 дойных коров, 105 голов овец и коз. Имелся и сельскохозяйственный инвентарь — сенокосилка, лобогрейка, плуг. Предки Тимофея Щербакова были высланы сюда после многочисленных крестьянских восстаний, захлестнувших южные районы России еще в восемнадцатом веке. Накануне Первой мировой войны потомки высланных, в лице большой семьи Щербаковых, считали эти земли своими. Жили до революции не бедно, в достатке. Опять же учитывая то, что семья была большая, жившая только за счет своего хозяйства, то и достаток можно считать относительным. При наличии 6 взрослых и 10 детей по-настоящему работоспособным был только один человек. Поэтому на сезонные работы за определенную плату нанимали супружескую пару, которая жила при доме Щербаковых и вместе с ними столовалась. С эксплуатацией чужого труда это не имело ничего общего, однако, впоследствии именно так оно будет истолковано.

Когда Андрея призвали на службу, он был уже женат на Матрене Степановне и имел малолетнюю дочь Анну. Знал грамоту и выглядел вполне бравым солдатом царской армии. На войне ему не повезло. Хотя, как сказать, если выбирать между смертью и пленом, то последний оставляет надежду на жизнь.

В австрийском плену Андрей жил и работал у фермера. Крестьянскую сноровку и страсть к земле подметила в нем фермерша-австрийка. Она была им довольна, называла на свой лад Андроном и пророчила ему, что он будет жить здесь всегда. А он тосковал по своей Матрене Степановне, по отцовскому дому и своей земле. Его земля была совсем другая, напитанная вешними водами, обогретая жарким солнцем, овеянная ветром, доносившим из степи запах чабреца и полыни. Этот запах родной земли он вспоминал и здесь на чужбине, он не давал ему покоя во сне и навевал тревожные мысли о побеге. За давностью лет не сохранилось подробностей о том, как он с приятелем вырвался из плена, как добрался до матушки-Волги и жил здесь в городе Самаре, надеясь когда-нибудь увидеть родную сторону. Башмаки у них были одни на двоих с приятелем, поэтому по очереди ходили на базар, где можно было подработать, чтобы не умереть с голоду. Однажды, Андрей, не веря своим глазам, встретил здесь знакомого человека из своих краев. Это был случай, подаренный судьбой. Башмаки он оставил приятелю, а сам устроился в повозке земляка. Тот укутал Андрея шубой, и они двинулись в путь.

Не успел Андрей нарадоваться встрече с родными, поработать до устали на своей земле, как снова призвали его в армию, теперь уже в Красную. Снова собирала мужа в дорогу Матрена Степановна, крутилась в избе, так и не успев привыкнуть к тяте, старшая Анна, качалась в зыбке младшая Шура. Сокрушались постаревшие родители: «Кто хозяйство вести будет, самим уж не под силу». В стране случилась какая-то революция, шла гражданская война, а пашня вздыхала весной свежими парами и ждала хозяйских рук.

Не был наделен от природы Андрей богатырской силой, а вот грамоту знал, бумаги писал каллиграфически, за что и определили его в армии писарем. Может быть, тогда и увидел Андрей за всеми событиями, происходившими вокруг него, какую-то идею. Может быть, переписывая красноармейские бумаги, понял он, что грядут в жизни большие перемены, что не избежать горькой участи никому. И крестьянину тоже. Отслужив положенное, засобирался домой. Ему предлагали остаться, но он отказался — ждали его Матрена Степановна, отчий дом и хлебное поле. Да и неспокойно было ему как-то на душе.

Предчувствия Андрея не обманули. Наехали в Грязнушинский район на хутор Богдановский уполномоченные и стали сбивать всех в колхоз. Крепко были привязаны к личному хозяйству крестьяне, не могли представить себе, как это оно может быть коллективным. Все в душе поднималось против того, чтобы на общий двор вести кормилицу-буренку, чтобы отказаться от трудяги-коня и богатых на шерсть бестолковых овец. Мысли разные тревожные бродили и в голове Андрея, но чувствовал он, надвигается на Россию сила новая, неизвестная. А то ведь, как объяснить теперь, почему, расставаясь со своим, нажитым, думал Андрей о том, какое имя дать вновь созданному колхозу. И десятилетия спустя будет вспоминать Андрей Щербаков, что название «Свет Ильича» — придумал именно он.

А тогда из всего трудом нажитого, у семьи Щербаковых почти ничего не осталось. Справка Грязнушинского сельского Совета от 15 февраля 1931 года подтверждает это, как и то, что: «Посеву осталось 4,34 га, 1 лошадь, 1 корова, 7 штук овец и коз, батраков нет». Единственное богатство — полная изба детей. Пятеро у старшего сына Петра, пятеро у Андрея. Стал отец Тимофей поговаривать об отделении детей. Тесно стало всем в одной избе. А кого отделить? Петр — инвалид, значит, Андрею новый дом ставить. Андрей взмолился: «Не надо, отец, ты не дом мне построишь, а могилу».

Слышал он уже о раскулачивании, о ссылках и поселениях. За неуплату сельскохозяйственного налога, а платить было уже не с чего, в 1930 году были произведены торги и их семейного имущества на сумму 366 рублей. Поэтому за новый дом не пожалеют и его, бывшего добровольца Красной Армии, счетовода колхоза хутора Богдановского. Но не от злого умысла, упорствуя, стоял на своем отец, лучшего желал он сыну и его семье. Дом поставили быстро, рядом с отцовским, а жить в нем Андрею пришлось недолго. Не успели они еще с Матреной порог переступить, обзавестись какой-либо утварью, как беда постучалась в дверь.

… В доме в красном углу висела лишь икона, а больше ничего — ни шторки, ни половичка. А во дворе — петух один-единственный из всей дворовой живности. Приближалась пасха. После всенощной семья разговелась, на пол бросили рядно, дети улеглись спать. Петух зашел в открытую дверь и, повернувшись прямо к иконе, громко закукарекал.

— Быть беде, — ахнула Матрена Степановна.

И точно. Днем позже пришел к Андрею Тимофеевичу кум, состоявший при уполномоченных.

— Раскулачивать, Андрей, больше некого, а разнарядку мы не выполнили, придется тебе на поселение собираться.

Подобные предложения не обсуждались. Стала снова снаряжать мужа в дорогу Матрена Степановна. Да только собирать было нечего. И осталась Матрена Степановна одна в 37 лет с пятерыми детьми на руках, не зная грамоты, не имея средств к существованию.

Через год помешали колхозу и они. Кум велел семье собираться, утешив Матрену тем, что повезут их по железной дороге к мужу на Воронцовский рудник. Услышав о железной дороге, она в глаза-то ее никогда не видала, Матрена и вовсе перепугалась, решив, что дорога эта и есть их погибель. Впрочем, и дома оставаться нельзя.

— Все одно, — обречено вздохнула она и обратилась к старшим детям – Бегите к дяде Прокопию, сухарей хоть в дорогу попросите.

Дети вернулись быстро и сообщили, что сухарей у дяди нет, а их семью тоже высылают. Матрена успокоилась:

— Вот и хорошо, вместе с братом поедем.

Посадила она детей — Анну пятнадцати лет, Шуру двенадцати, Семена девяти, Марию шести и полуторагодовалого Георгия на рыдван, под младших постелила рядно, и поехали родимые... По дороге им встретилась Дунька из бывших бедняков. Со злостью выхватила она рядно из-под ребятишек:

— Ишь, кулачье, и так у вас богатства много.

А рядно-то последнее, что у них было.

На пароме перебрались через реку Урал, потом долго ждали вагоны на железнодорожной станции. С семьей брата Матрену разлучили, затолкали вместе с детьми в переполненный вагон и повезли на север.

— Господи! Куда же нас? — с тоской думала Матрена.

Рудник Воронцовский

Поселок назывался так же, как и рудник. Находился он среди тайги, правда, железная дорога подходила почти к баракам. По ней возили на рудник рабочих. Сюда же доставлялись и эшелоны с ссыльными. Матрену с детьми встретил Андрей Тимофеевич. Семью разместили вместе с другими сначала в клубе, потом в бараке. В одном, совсем небольшом — шесть семей. Только у Щербаковых было пятеро детей. Места было мало, утвари никакой, есть нечего. Отчаянье и голодные глаза пятерых детей, вот и все достояние семьи Щербаковых. С того и началась их жизнь на поселении.

Как уже говорилось, Андрей Тимофеевич не был крепким физически, но по уму и грамоте превосходил многих других переселенцев. Опять определили его счетоводом на рудник. Здесь же стала работать и старшая дочь Анна. Устроилась водовозом и Матрена. Развозила воду по баракам на лошадке, вдоволь наслушавшись за день от местных рабочих оскорблений в свой адрес. Какой-нибудь здоровенный детина спьяну или с похмелья мог и камнем швырнуть в ссыльную бабу, загнув ей в след неприличную брань. Сглатывая слезы, испытывая жгучую боль от обиды и унижения, так и ездила она от барака к бараку, думая о своих голодных и холодных детях. Платили за ее труд крохи, но и они были не лишними.

…Только в первые годы пугал ссыльных суровый край, но стремление выжить и великое трудолюбие поставили их на ноги и здесь. Не всех, конечно. Очень многие умерли именно в первые годы. Потеряли сына, родившегося уже на Воронцовке, и Щербаковы.

Переселенцы вскоре поняли, что и на севере можно разводить хозяйство, сажать огород, как и прежде, жить своим трудом. Щербаковы вместе с соседями по бараку валили вековые ели, корчевали пни, разбивая место под огороды. Что могло спасти от голода? Конечно, картошка и молоко. Посадили огород, завели корову, позже кур и овец. Ссыльных привозили каждый год, в поселке строили все новые и новые бараки. В одном из них большой семье Щербаковых, наконец-то, выделили свой угол. А в памятном для многих 1937 году у них родилась девочка Лида, самая младшая, всеми любимая и опекаемая. Матрена Степановна больше не возила воду, нянчила дочь, вела хозяйство. К этому времени подросли Александра и Мария, которые и заменили мать на работе.

В нелегкие предвоенные годы довелось Шуре трудиться в артели золотодобытчиков. И работу она выполняла нелегкую наравне с мужиками. С тех пор измучены болезнью ее руки, изуродованы ледяной водой суставы. Золото. Оно, конечно, блестит, но не блеск драгоценного металла прельщал артельщиков, а пайка хлеба и килограмм муки. Не слаще был и хлеб, заработанный Марией. Почти подростком пошла на заготовку леса, далеко от дома, в тайге. Втроем за смену полагалось подросткам заготовить 12 кубометров древесины, раскряжевать, уложить ее. Хлеб и муку выдавали только тогда, когда выполнялась норма. Муку Мария везла домой. Матрена Степановна варила из нее тюрю и кормила семью, все ж не пустую воду детям хлебать, а мукой заправленную.

А выучиться Александре с Марией так и не пришлось, хотя читать и писать умеют. Отец Андрей Тимофеевич, ласково называемый ими тятей, сам книжки читал, мудрым человеком слыл в поселке, и детей своих грамоте обучил. С детьми он рассудил по-житейски мудро, всех шестерых было не выучить.

— Ладно, дочки, — говорил он Анне, Шуре и Маше, — вы замуж выйдете, мужья вас «кормить будут», а вот сыновей учить надо, чтоб они свои семьи содержать могли.

Первым пошел учиться Семен. За ним Георгий. Старшие дочери, как и предсказал отец, выходили замуж, устраивали свою жизнь в поселке. Семьи создавали высланные опять же только со своими, местные держались от них поодаль, относились враждебно: попробуй-ка какой-нибудь комсомолец на невесту из ссыльных посмотри, сразу же прослывет классово чуждым элементом. А они, щербаковские девчата, были и красивы, и бойки, и трудолюбивы, и песни пели звонкими голосами.

Что-что, а в семье Щербаковых петь любили. Красивый, сильный голос был у Андрея Тимофеевича, дети пели вместе с ним на разные голоса. Певучими оказались и зятья. Муж Шуры, Александр Алексеевич Ишеков, пел вместе с Андреем Тимофеевичем дома, вместе участвовали они в поселковой художественной самодеятельности. И сегодня хранятся у Александры Андреевны фотографии, на которых запечатлен ее муж в актерском костюме в клубе вместе с другими воронцовскими «артистами». Александр Ишеков был выслан из тех же мест, что и Щербаковы. Тоска по Родине, по не сложившейся там жизни звучала в их песнях. Заслышав, что поют у Щербаковых, собирались к ним соседи, такие же ссыльные. Пели вместе, от души, выражая тем самым свою неприкаянную тоску, боль, надежду и радость.

В островах охотник
День-деньской гуляет,
Ему счастья нету,
Сам себя ругает,
Как же нам жить,
Как же нам быть,
Счастья нам добыть.

Находили для себя утешение и в вере. Шура еще девчонкой ходила пешком в церковь Иоанна Богослова в город Богословск. Потом присоединилась к ней и Мария. Просили они защиты у Господа для себя и своей семьи, верили, что его сила спасет их. Позже сын высланного священника Женя Круглов стал мужем Марии. К сожалению, безвременно ушел он из жизни, так же, как и второй муж Марии Андреевны — Александр Бескаравайный.

В военные годы мужчины работали на руднике. Андрей Тимофеевич был счетоводом, на фронт его не брали, как и других высланных. Не доверяли. А они войну переживали, как собственную беду. Их же беда преследовала другая — угроза оказаться в числе тех, кого забирали ночью. Навсегда. Безвозвратно. Репрессии, начатые в стране в 37-м году, не прекращались даже в войну и с новой силой возобновились после ее окончания. Долгое время у Щербаковых в сенях на лавке лежал узелок с сухарями и мужские шерстяные носки.

— Не трогайте это, — скорбно наказывала детям Матрена Степановна, вздыхая и крестясь.

Мужчины в соседних домах исчезали один за другим, чаще — ночью, реже — днем. Днем увели Максима Чемякина, здорового мужика, незаменимого в поселке кузнеца. Говорили, будто за какой-то рассказанный им анекдот. Подбиралась беда и к семье Щербаковых. Прямо с рудника увезли в комендатуру Александра Ишекова, держали его там несколько дней, выбивая «показания» на товарища, дуло пистолета ко лбу приставляли. Не чаяла больше Шура увидеть мужа, а он вернулся. Огпэушники же со злостью заметили Андрею Тимофеевичу: «Крепкий орешек, твой зять». Крепким в них было то, что называется внутренним стержнем. Оказавшись в 30-е годы без вины виноватыми, они не хотели теперь зла другим, не могли взять на свою совесть чужие кровь и слезы.

На Воронцовке была школа-семилетка. Старшие классы дети заканчивали в средней школе на Ауэрбахе, куда они ходили пешком. Каждый день семь километров туда и так же обратно. Лида Щербакова тоже была в компании школьников. Воронцовские держались всегда вместе и были очень дружны. И как бы местные одноклассники ни уговаривали их порой заночевать на Ауэрбахе, те отказывались и в любую погоду шумной ватагой шли домой. Утром снова собирались вместе, по очереди брали хлеб и по дороге дружно ели.

На Ауэрбахе тоже было много переселенцев и тех, чьи семьи не миновали репрессии. Вместе с Лидой училась в классе девочка Миля. Ее отец был арестован дома. Мать осталась одна с тремя детьми. Семья жила в ужасной нужде и голоде. Вдруг по поселку прошел слух, что должен вернуться отец Мили. Измученная его жена и осиротевшие дети верили в это чудо. Как-то в школьном дворе раздались крики:

— Миля, Миля, твой отец вернулся!

Школьники, резвившиеся на перемене, замерли. Миля отделилась от толпы, не чувствуя ног под собой, побежала к дому. Толпа, не сговариваясь, ринулась за ней. У дома все остановились. Миля первая, толпа за ней. А дом встретил их немым молчанием. Не нашлось ни у кого никаких слов, чтобы утешить разрыдавшуюся девочку. Гнетущая тишина повисла над головами подростков. Тот, кто так подшутил над Милей, вряд ли мог предполагать, что шутка выйдет столь жестокой. Ни в тот, ни в какой другой день Милин отец не вернулся…

А в дом Щербаковых как-то зашел серьезный на вид мужчина, он несколько лет отсутствовал на Воронцовке. Закрывшись с Андреем Тимофеевичем, они долго о чем-то говорили. Матрене Степановне знать этого было не надо, тем более детям. После его ухода Андрей Тимофеевич долго сидел задумавшись. Он много читал, много уже повидал и испытал в жизни сам, много говорил с людьми. Все происходящее в стране при его жизни и памяти вселяло в душу то смуту, то надежду. То, что произошло с их семьей, по его мнению, было конечно, случайностью, ошибкой. А вот то, что страна становилась сильной державой, что выиграла войну, что стала строиться и развиваться после, способствовало тому, что он, кулак, стал считать своей идеологию, которая стала общей для всех в этой огромной стране. А как же иначе? Появилась возможность учить детей. Врачом стал Семен, агрономом — Георгий, мечтал отец о высшем образовании и для младшей дочери.

Лида окончила школу хорошо. Вместе со старшим братом поехала в Свердловск поступать в институт. Семен сначала привел ее в свой медицинский, но сестра не согласилась. Пошли дальше. И что бы Семен ни предлагал Лиде, она только отрицательно качала головой. Про себя-то она уже давно решила непременно стать учителем. Факультет географии педагогического института она выбрала из чувства внутреннего противоречия — большой любви к математике, которую нужно было сдавать тогда при поступлении на геофак, и просто патологической нелюбви к физике, необходимую в случае выбора ею математического факультета.

На геофак она поступила. Новоявленная студентка педагогического института последние дни перед началом занятий проводила дома, прислушиваясь к мудрым советам тяти, запасаясь ими на будущее, как ценным багажом. О чем еще большем мог мечтать он, бывший кулак Андрей Тимофеевич Щербаков? Быть может только о том, что пряталось глубоко в душе, что не было сказано вслух — хоть на минуту, хоть краешком глаза увидеть родную степь, ступить на родную землю. Удалось ему это только в конце 50-х, когда ссыльным вышло разрешение выезжать за пределы «своего острога». Вместе с Матреной Степановной по железной дороге, которой Матрена теперь не боялась, они отправились на Южный Урал.

…О том, что брату Петру пришлось в жизни не легче, Андрей знал из его писем. Вместе со стариками-родителями, не разрешив ничего взять с собой, уполномоченные выгнали его семью с родного хутора. Неподалеку от соседнего села они вырыли землянку, где и зимовали в нужде. Словом, хлебнули лиха немало. Истину молвила Матрена, собираясь когда-то с детьми в ссылку: «И там погибель, и здесь погибель». Не суждено было Андрею обнять отца с матерью, не пережили они холода и голода. С трудом поднимал семью на ноги инвалид Петр, не в силах в отличие от Андрея учить детей, которых у него тоже было пятеро. Но и через все лихолетья, через расстояния, разделявшие их, пронесли они братскую привязанность друг к другу.

Родная кровь связала дружбой на всю жизнь их детей и внуков. А теперь, радуясь встрече с родиной, Андрей размышлял о перипетиях судьбы, о том, как сложилась жизнь гонимых и гонителей. На мысли эти навели его две встречи. Ходили с Матреной по местному базару и увидели Дуньку. Ту самую, из бедняков, которая в последнюю минуту вытащила из-под их детей, единственную роскошь — самотканое рядно. Дунька не могла скрыть удивления:

— Матрена, ты жива?!

— Как видишь, — ответила та с достоинством.

За эти годы Дунька так и не выбилась в люди, так же, как и кум, повстречавшийся им позже — пьяный, в мятом треухе, сбившемся на бок. Говорят, так и помер он где-то от водки…

«Кто был ничем, тот станет всем», — десятилетиями распевали мы эти слова из «Интернационала», не задумываясь о взаимоисключающем сочетании слов: кто был ничем, тот не мог стать всем хотя бы потому, что ничто — это пустота. А «что-то» создается только умом и трудом.

Жители Воронцовки трудились не только на руднике и в артели. В 50-е годы строился поселок. Ровные улицы очень похожих друг на друга рубленых домов были заложены в то время. Взрослели дети ссыльных, игрались свадьбы, и тесными становились стены, наспех построенных в 30-х годах бараков. Молодые семьи отделялись, корчевали лес, строили дома, возделывали шесть нарезаемых им соток. И, ох, как же радовались они земле, своему небольшому клочку, который можно теперь возделывать, убрав пни и подняв целину.

Глядя сегодня на ухоженные участки, выросшие деревья и кустарники, с трудом представляешь, что на этом месте полвека назад еще шумела тайга. И всего полвека, не такой уж большой срок для вечности, а без малого — век человеческий. В тех же пятидесятых недалеко друг от друга поставили дома Ишековы и Безкаравайные. И до сей поры живут в них две сестры — Александра и Мария, навещая и беспокоясь друг о друге. На удивление цел и тот барак, куда привезли их когда-то маленькими детьми. Совсем покосился он на бок, врос в землю подслеповатыми оконцами, но стоит, как бы свидетельствуя о том, что, сколько бы лет ни прошло, что бы ни изменилось, положил начало поселку он — его величество барак.

Неподалеку и другой, где был отдельный угол у семьи Щербаковых. Уже там держали хозяйство, сажали огород, там последний раз вздохнул Андрей Тимофеевич.

Умер он тихо, спокойно, не дожив два месяца до столетия Ленина. А так мечтал об этом. Представлялось ему это событие знаменательным, хотелось посмотреть, как страна его будет отмечать. Наверное, будет что-то грандиозное, размышлял он, читая газеты. Конечно, сам он коммунистом быть не мог, а детям советовал. После окончания пединститута Лиду распределили в школу № 23 Краснотурьинского района. Как-то приехала она к отцу посоветоваться:

— Тятя, в партию мне предлагают вступать, что делать?

— Тебе, дочка, надо быть коммунистом, ты детей учишь, как же иначе их будешь воспитывать?

Он говорил это искренне, уже накрепко сжившись с ленинской идеологией, главное преимущество которой видел в обучении грамоте всех. И Лида стала коммунистом: раз тятя сказал — значит, так будет правильно.

Для детей в семье тятя был авторитет. Начитанный, мудрый от природы, чуждый всякой грубости и хамства, он и детей воспитывал без криков и брани. Он всегда оставался для них душой, к нему тянулись и свои, и чужие, издалека ехали взрослые дети за советом, почерпнуть сил в родительском доме, попеть с отцом. С годами в репертуаре Андрея Тимофеевича появились новые песни. Вместе с сыновьями любил он браво петь песню, что ни на есть революционную.

Забота наша такая,
Забота наша простая –
Жила бы страна родная
И нет других забот…

Забот у Андрея Тимофеевича было много, но они казались ему несущественными по сравнению с заботами огромной страны, которая готовилась встретить столетие Ленина.

Послесловие

Воронцовское кладбище находится почти в поселке. Оно уже не первое, поэтому старых могил немного. Здесь покоятся Андрей Тимофеевич и Матрена Степановна Щербаковы. Рядом, как и в жизни. Хотя нет, 25 лет они были врозь. На четверть века пережила мужа Матрена Степановна. И если Андрей Тимофеевич не дожил два месяца до столетия Ленина, то она столько же до своего собственного векового юбилея, до последнего дня оставаясь на своих ногах и при памяти.

Три года назад сестры Щербаковы побывали вместе на родной земле. На том самом треугольнике, затерянном в степях Южного Урала. Жива до сих пор и Богдановка. Оказалось, что там много родственников, оставшихся после их деда и дяди Петра. Так и жили они всегда в своей Богдановке, переживая вместе с ней расцвет колхозного хозяйства и становление фермерского. И опять же Щербаковы играли во всем этом не последнюю роль. Двоюродный племянник сестер по дяде Петру был заведующим животноводческой фермой, а ныне он глава фермерского хозяйства, которому и принадлежит тот самый треугольник земли. Конечно, не случайно выкупил он ее при разделе. Земля отцов…

Величава река Урал, отделившая их от родной земли, переправившая на пароме в неизвестность. И вот они снова здесь, у могил своих предков, на берегах своей реки, на своей земле.

Наталья ПАЭГЛЕ
Текст (с сокращениями автора) и фотографии из первой книги «За колючей проволокой Урала», (переиздание, 2008 г.)

 


Андрей Тимофеевич Щербаков

Песни ссыльных «кулаков»

Первый барак Щербаковых

Семья Щербаковых в 50-е годы, Андрей Тимофеевич и Матрена Степановна в центре
novayagazeta.ru