Skip to main content

АТАМАН САМОЙЛОВ

Историю своей семьи Осип Федорович Самойлов собирал по крупицам. Помнил голодное детство, нищенское свое существование в поселке спецпереселенцев, породившее внутреннюю неуверенность в школьные годы и какую-то недосказанность вокруг всего этого.

Уже в зрелом возрасте испытал он настоящую потребность в том, чтобы найти свои корни, узнать правду о своей семье. Он сам писал запросы в архивы МВД, расспрашивал стариков из бывшего спецпоселка о своем отце. Искал, читал, анализировал.

— Я считаю так, — говорит Осип Федорович, — раз жил человек на земле, значит должен где-то остаться его след.

Детство

Сегодня эту часть города Карпинска называют «поселком» или «Берлином». Причина одна. Был здесь в 30-е годы поселок спецпереселенцев, раскулаченных и высланных с обжитых мест крестьян. А в 40-е сюда ссылали немцев-трудармейцев. Место это издавна считалось безрадостным, где мыкали горе-горькое не один десяток семей. И сегодня стоят домишки на улицах Горняков, Угольщиков и Северной, словно вкопанные глубоко в землю, с небольшими оконцами и маленькими комнатками внутри. Как не перестраивали клетки-квартирки впоследствии, дома все равно остались больше похожими на бараки, каждый из которых хранит свою житейскую историю, свою судьбу, свою тайну.

— Не так давно ходил я к тому бараку, где жила наша семья, — говорит Осип Федорович. — Он стоит на краю улицы, ближе к угольному разрезу. Была у нас здесь одна крохотная комнатка. С одной кроватью, с одним столом и умывальником. Детей было пятеро. На кровати спала мать, а мы все на полу. Отец умер рано, я был тогда маленьким и помню его плохо. Работал он на угольном разрезе. Делал крепежи, специальные стойки. Он был хорошим специалистом. Три раза его забирали на фронт. И всегда возвращали обратно. Один раз причиной тому было легкое ранение, в остальных случаях… Есть две версии. В соответствии с первой — возвращали, как неблагонадежного. По другим сведениям вмешалось министерство угольной промышленности. Уголь в военные годы стране был необходим, эшелоны из разрезов шли днем и ночью.

Помнит Осип Федорович голодное детство. Школу № 20, где учились дети спецпереселенцев. В школе во время обеда поили горячим чаем. На чай давали деньги, раз в год по одному рублю. Вместе с ними учились дети из детского дома, девочки, старше их по возрасту. Они-то и разносили горячий чай малышам.

— Девочек привезли в город, но откуда я не знаю, — вспоминает опять Осип Федорович, — тогда об этом ничего не говорили.

Помнит он и Юнгородок, где жили вербованные для работы в разрезах. Спецпереселенцы их не любили, часто между ними были драки. Дралась в основном молодежь. Основная причина неприязни крылась опять же в социальном неравенстве. За одну и ту же работу в разрезе наемным платили больше зарплату, их быт был устроен, они были свободны, а спецпереселенцы всего этого лишены. Почему? В те годы Осип этого не знал. Вся их жизнь была окутана тайной, молчанием матери и нищенской безысходностью

Братья

Старший двоюродный брат Николай стал без вины виноватым после одной из драк в Юнгородке. Во время происшествия он был на работе в разрезе. А когда на следующий день искали виноватых, он попался, что называется, под руку. А кто его, сына кулака, защищать будет? Проще на такого все повесить.

Без суда и следствия его погрузили в эшелон и повезли. Ни матери, ни братьям Николай ничего не успел сообщить. На одной из станций выбросил путевым рабочим бумажку с домашним адресом и одной фразой: «Жив, везут на Восток». Бумажка к матери дошла. Это было все, что она знала о сыне в течение долгих тринадцати лет.

Сила молодая, дармовая нужна была вождю всех времен и народов. Их эшелон остановился неизвестно где. Этап вели через тайгу. На своем пути они строили бараки и шли дальше. Бежать было бесполезно, а главное — некуда. Кругом — тайга и болота. Здесь среди тайги, на берегу Амура они начали строить город, который впоследствии назовут в духе времени — Комсомольск-на-Амуре. Все было именно так, как в показанном много позже фильме, который Николай смотрел уже дома. Смотрел и словно видел свою судьбу. А тогда о том, что где-то идет война, они знали только от солдат охраны. Почта сюда не приходила. Их не охраняли, как в лагере, отсюда было не убежать. Солдаты помогали работать и рассказывали о том, что знали о Большой земле.

Четверо старших двоюродных братьев Осипа уходили на фронт, как только исполнялось им по 17 лет. Когда всем стало ясно, что война не кончится в полгода, Сталин «отпустил» грехи раскулаченным, позволив им тоже идти на фронт. О тех из них, кто выжил, он снова вспомнил в 47-ом, издав Указ, вновь ограничивающий свободу спецпереселенцев.

Победители возвращались…

— Все четверо моих братьев, — вспоминает Осип Федорович, — воевали до Победы. У каждого было много боевых наград. Не обошлось и без ранений. Вернувшись, они чувствовали себя фронтовиками-победителями. Их распирала уверенность в себе, гордость за проявленное мужество и совершенные подвиги. Но вскоре это кончилось, и началось вновь унижение нищетой, клеймо спецпереселенца и новые запреты.

Фронтовики возвращались. В свой поселок, в свой барак, в общую для них безысходность. Многие не выдерживали, начинали пить.

— Помню, был один контуженный, — продолжает Осип Федорович, — каждый день пьяный на улицах валялся, прозвище у него было — Рокоссовский. Как увидит самолет в небе, так кричит: «Рокоссовский летит». Трезвым его видели в праздники, когда он надевал боевые награды, которые закрывали полы его пиджака от ворота до самого низа. Ни фамилии моих братьев, ни «Рокоссовского», настоящее имя которого забылось совсем, ни других фронтовиков поселка не осталось в списках ветеранов города, — с горечью говорит Осип Федорович.

Победители возвращались. И уходили… Погибали от пьянок, умирали от ран и болезней, так и не получив заслуженного признания, так и не став ветеранами Отечественной. Живыми своему Отечеству они были не нужны.

Двери в бараках, переполненных людьми, лишенных имущества, на замки не закрывались. Однажды в комнату родной тети Осипа вошел бородатый мужчина и попросил разрешения переночевать у порога. Тетя Параша заворчала, в тесной комнате ступить было негде. Бородач усмехнулся: «Что ж ты, мать, сына не пускаешь?» Так вернулся домой с Дальнего Востока Николай, уже не один раз отпетый родными.

Вскоре Николай повесил в комнате портрет Иосифа Сталина и аккуратно ухаживал за ним вплоть до развенчания культа личности.

«Пусть все видят, — думал Коля, — и особенно кружившие вокруг НКВДэшники, что он вождя уважает. На восток пусть теперь везут других». С наступлением «хрущевской оттепели», вождя вынесли в чулан за шкаф. Даже теперь Николай не решался расстаться с ним совсем. Мало ли что еще может случиться. Побежденные возвращались…

— Сегодня ни одного из братьев нет в живых, — говорит Осип Федорович. — Иначе сидели бы на этом диване все в ряд.

Казаки

След своего отца Осип Федорович начал искать в городском военкомате, в надежде, что сохранились сведения о его ранении на фронте, но напрасно. Тогда он обратился в объединение «Вахрушевуголь», на разрезах которого в сороковых годах трудился Федор Самойлов. Во всей этой истории мы опускаем детали самих поисков. Хотя интересны они тем, что по своей сути и форме даже в начале 90-х годов напоминали сталинские времена.

Чудом удалось в архивах «Вахрушевугля» обнаружить и получить справку, подтверждающую тот факт, что его отец был вывезен из Челябинской области в качестве спецпереселенца и работал на угольных разрезах Карпинска. Осипу Федоровичу хотелось узнать, кем именно был его отец, за что был выслан на Северный Урал. Родные в результаты поисков не верили. А он писал один запрос за другим: в Свердловск, в Челябинск. Пока по крохам не собрал факты, пока не добился реабилитации всей семьи.

— Есть такое чувство, — говорит Осип Федорович, — когда по-настоящему хочется чувствовать себя человеком, избавив себя и семью от любой недосказанности. Для этого мне и нужна была реабилитация.

Еще много раньше, совсем маленьким ребенком, видел Осип своего бежавшего из тобольской ссылки дядю Александра, который, посадив перед собой малыша, рассказывал ему о жизни деда и братьев.

— Видимо, дядьку постоянно вылавливали и возвращали в места ссылки, а он вновь стремился домой. Когда мы с ним встретились, его высылали в очередной раз в Тобольск. Он рассказывал мне о том, как они жили на хуторе, наверное, хотел, чтобы я все запомнил. Что-то я действительно запомнил, что-то узнал из документов, которые поступали на мои запросы из архивов, другое прочитал. Думая и анализируя, составил для себя картину жизни моих предков.

— Жили они в селе Каманкуль Челябинской области. Были казаками. Держали большое хозяйство. И, конечно, верховых лошадей. Какой казак без лошади? Хутор жил общиной. Были у них старшие, как я понимаю, сначала мой дед, потом отец. Атаманов тогда не выбирали, а передавалось это звание по наследству. Наказным считался такой атаман. Все жители хутора одинаково трудились. А потом сельскохозяйственные продукты, шерсть, зерно продавали далеко за пределы хутора. Торговали с Хакасией, Казахстаном и Горной Шорией. Сами казаки охраняли свое село, пасли скот. Атаманы во всех этих делах исполняли роль вожаков, организаторов.

Таких хуторов и станиц было много в Челябинской области. Люди жили, не трогая соседа, и, не мешая, друг другу. Пока не наступила коллективизация. Дядька говорил, что деда убили, когда из дома забирали все. Дома были большие, дворы тоже. Казаки имели хорошее имущество, жили по тем временам зажиточно. Деда убили, а всю его семью — сыновей, внуков отправили в ссылку.

Встречаясь и общаясь с теми, кто когда-то жил в поселке спецпереселенцев, Осип Федорович повторил воспоминания человека, который запомнил казацкий дом глазами ребенка. Дом был очень высокий, крыльцо для ребенка и то казалось крепостью. Двор — очень широкий, куда постоянно заходили подводы, их загружали мешками пшеницы, они уходили и приходили снова. Семья имела 140 десятин земли и столько же лошадей.

А потом кто-то пришел и враз все забрал, объявив общенародной собственностью то, что доставалось трудом и потом, передавалось от отца к сыну, от деда к внуку. Зов крови, наверное, так можно назвать то, что впоследствии произошло и с Осипом Федоровичем. Еще не зная истинных корней своей семьи, он стал интересоваться историей казаков: их прошлым, бытом и традициями. Интерес перерос во что-то большое, что привело его к знакомству с казаками, которые стали вновь возрождаться в 90-е годы. Была создана организация станицы северного округа, атаманом выбрали Осипа Самойлова. Через десятилетия востребовалось назначение, заложенное в нем отцом и дедом.

Я сомневаюсь в том, каким образом может сегодня казачество себя проявить. Но мой собеседник думает иначе.

— Когда мужчина шьет себе казацкую форму, он испытывает чувство непередаваемое. Он внутренне подтягивается, становится уверенным в себе, но главное, испытывает ответственность за других. Казаки всегда жили по принципу «За веру, царя и Отечество», все их традиции связанны с православием. Служить Отечеству можно и сегодня. Можно заняться разведением хозяйства с организацией новых рабочих мест, наводить порядок, заниматься с молодежью.

Так думает он, Осип Федорович Самойлов, потомок казаков, живших в начале века с верой в душе и с Царем в голове.

Наталья ПАЭГЛЕ
На снимке: Осип Федорович Самойлов, 2000-е годы
Текст и фотография из первой книги «За колючей проволокой Урала», (переиздание, 2008 г.)

novayagazeta.ru